Плоды безвременной кончины. Глава 12

XII.
В просторной сводчатой палате царил удушливый, липкий полумрак. Пахло воском, сырой кожей дорогих сапог и застоявшимся потом. Здесь сошлась вся кость и кровь Московского царства — верховная Государева дума. За длинными дубовыми столами, кутаясь в тяжелые парчовые шубы, сидели Шуйские, Оболенские, Бельские и Одоевские. Чуть поодаль, нервно потирая холеные руки, переглядывались первейшие вельможи: Глинский-Захарьин, Морозов, Бутурлин и Воронцов. Рядом с ними, мрачный как грозовая туча, высился дворецкий Шигона. Смерть Василия III выдернула из-под них привычную почву, и теперь эти волки собирались делить власть над осиротевшей страной.
Председателем этой ядовитой сходки избрали князя Дмитрия Федоровича Бельского. Он поднялся, опершись сухими ладонями о столешницу, и обвел присутствующих тяжелым, полным блеклой тоски взглядом:
— Князья и бояре! — голос его глухо ударился о каменные своды. — Нависла над землей нашей туча черная, непроглядная. За грехи наши несметные, за гордыню прогневался Господь и посетил Русь великой бедой. Осиротели мы. Государь наш, надежда и оплот Василий Иванович, оставил земную юдоль и переселился в чертоги горние, где нет ни плача, ни вздохов, а одно лишь вечное упокоение.
Бельский на секунду умолк, шумно сглотнув:
— Умирая, он вручил кормило правления младенцу-сыну и молодой жене своей. А в помощь им, как подпорку к гнилому плетню, поставил нас. Не обессудьте, мужи именитые, коль не красно говорю! Горькие слезы глаза застилают, душа исходит криком, и от горя этого непосильного мутится разум. Что ждет Русь родную? Своеволие боярское, усобицы, беды да несчастья. Нет больше правителя, твердого духом и телом. Нет кормчего у руля, и судно наше теперь понесется по воле диких ветров, пока не разобьется о рифы!
Князь бессильно опустил седую голову и рухнул на лавку. Палату затопила мертвая, зловещая тишина. Бояре сидели неподвижно, боясь встретиться друг с другом взглядами. Вдруг этот лед раскололся — со своего места медленно поднялся дворецкий Шигона. Лицо его было жестким, как кованая броня:
— Опочивший свет наш, великий князь, — ровно, с нажимом произнес он, — перед самым исходом своим лично мне и князю Михаилу Львовичу Глинскому наказывал строжайше: с докладами земскими ходить только к государыне великой княгине Елене Васильевне. И уже от неё, из её женских рук, передавать дела сюда, в верховную боярскую думу. Воля покойного — закон священный. А потому первейшим в думе нашей после князя Бельского должен стать родной дядя правительницы — князь Михаил Глинский. Пусть он теперь слово держит!
— Пусть! Пусть говорит Глинский! — выкрикнули с мест несколько молодых бояр, почуяв, куда дует ветер.
Но старая, закоренелая знать тут же огрызнулась. Василий Шуйский прищурился, ядовито процедив сквозь зубы:
— Тут, чай, и постарше люди найдутся, чем Глинские. Не по чину берет.
— Знамо дело, постарше! — злорадно поддакнул ему Михаил Воронцов, пренебрежительно кивнув в сторону Михаила Львовича. — Ишь, выскочка какой выискался! Гнездо свое литовское едва покинул, а уже в набольшие лезет.
— Не время сейчас и не место, бояре, старыми обидами да старшинством считаться! — грохнул кулаком по столу старик Захарьин, и его авторитет заставил спорщиков прикусить языки. — Князь Михаил ближе всех был к покойному государю в его последние часы. Пусть говорит! А кому не любо слушать — вон дверь, пусть убирается на все четыре стороны!
Захарьина побоялись перечить. Миновав тяжелые взгляды, Михаил Глинский вышел на середину палаты:
— Князья и бояре! Мы все еще слышим тот страшный народный плач и вопль, что заглушал на погосте и колокольный звон, и заупокойные молитвы. Неумолимая смерть вырвала у нас отца и кормильца. Скорбь Москвы не измерить словами, они тут бессильны... Но побойтесь Бога! У нас есть другой государь — Иван Васильевич, законный сын и наследник! Ему, не жалея живота своего, до последней капли крови обязаны мы служить и быть верными до гробовой доски. Он — наш щит ради счастья подданных и на страх врагам внешним, на позор и лютую казнь изменникам внутренним! По воле царя кормило власти вручено Елене Васильевне. У смертного одра мы все целовали крест на верность ей и её сыну. Или у вас память короткая? Разве мы не должны держать эту страшную клятву?!
По палате пробежал глухой, предвещающий бурю ропот. Бояре сдержанно, зло перешептывались, сжимая рукояти ножей под полами шуб. Глинский заметил это движение, лицо его перекосилось:
— Кому не по сердцу слова мои? Выходи и говори прямо, без боязни! Что вы шепчетесь по углам, как бабы на торгу?! Говорите правду при всех, пусть думы ваши каждый услышит!
В горнице вспыхнул настоящий бунт. Голоса слились в яростный гул.
— На словах-то ты мастер, краснобай литовский! — с нескрываемой ненавистью выкрикнул князь Воротынский, у которого старшинство Глинского сидело костью в горле.
— Что и говорить... — подлил масла в огонь Василий Шуйский, криво ухмыляясь. — Князь Глинский мягко стелет, да только спать нам всем жестко придется. Кости переломаем.
— Не тронь его, Василий Васильевич! — подал голос доселе молчавший князь Одоевский, и в его глазах загорелась сословная спесь. — Ишь как ему набольшим на Москве стать приспичило. Пришлец, перебежчик, а тоже хочет встать выше нас, прирожденных, потомственных бояр!
— Меня сам в Бозе почивший государь Василий Иванович лучшим другом своим называл, — веско, с тяжелым достоинством обронил Воронцов, обводя палату ледяным взглядом. — Но я, как видите, этим не бахвалюсь, сижу молча и речей своих никому силком не навязываю.
— Всяк сверчок знай свой шесток! — грубо отрезал Бутурлин, сплюнув на пол. — Не суй нос вперед старших, парень, неровен час — и вовсе без носа останешься, на плахе-то!
— Князья и бояре! Одумайтесь, псы! — не выдержал Дмитрий Бельский, вскакивая с места. Лицо его горело от стыда. — В такое черное, тяжкое для страны время вы ссоры собачьи заводите! Если не дадите говорить князю Глинскому, я сейчас же сложу с себя знаки власти и уйду вон из этой думы! Сами тогда ворочайте государевы дела, как знаете!
— Перед выскочкой и чужаком ты нас, князь Дмитрий Федорович, молчать не заставишь! Никакой управы на нас нет! — нагло огрызнулся Василий Шуйский.
— Князья и бояре! — вдруг над палатой перекрывая весь этот хаос, загремел яростный, фанатичный голос Шигоны. — Мы все — рабы государя, данного нам самим Богом! Вспомните минуты перед кончиной Василия Ивановича: солнце среди ясного дня померкло, небо раскололось! Его безгрешная душа отлетела в горнюю высь в виде чистого облака, наполнив весь покой неземным благоуханием! Теперь над нами законно царствует Иоанн. Вспомните, еще во чреве матери святой юродивый нарек его «Титом широкого ума»! В час его рождения земля и небо трепетали от небывалых, страшных громовых ударов! Этим сам Творец возвестил, что пришла на землю Гроза на всех недругов Руси! Вразумитесь, дураки, и верно служите младенцу-царю! А тех, кто посмеет помыслить о смуте или измене, покарает Бог карою страшной, кровавой!
Этот яростный духовный набат возымел действие. Бояре притихли. Перевес явно покатился на сторону партии Глинского. Этим моментом мгновенно воспользовался конюший, совсем еще молодой, но хищный и амбициозный боярин — князь Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский. Вместе с Михаилом Глинским он уже успел занять ключевые посты при дворе молодой правительницы и, как шептались по углам, пользовался её особым, весьма интимным расположением.
Овчина сделал шаг вперед, поигрывая дорогой перевязью:
— Прежде чем дела вести, нам надобно убрать подальше, с глаз долой, всех явных недругов государя и государыни Елены Васильевны. Очистить Москву от скверны.
— И где же они, эти недруги? Кто они?! Назови имена, князь Овчина! — с вызовом выкрикнул Андрей Шуйский, подаваясь вперед.
Оболенский медленно повернул к нему голову, и на его губах заиграла сытая, опасная улыбка:
— А не с тебя ли самого начать прикажешь, Андрей?
Палата ахнула. Шуйский мгновенно побледнел как полотно, его руки мелко, судорожно затряслись от бешеного негодования:
— Как?! Ты... ты меня в измене попрекаешь?! Меня — Шуйского?!
— Оправдывайся, коли сможешь, — ледяным тоном отрезал Овчина. — Расскажи-ка думе, зачем это ты в последнее время к князю дмитровскому, Юрию Ивановичу, тайно ходить повадился? Что вы там по ночам перетираете? Кому трон прочите?
— Не тебе, прощалыга и конокрад, ответ давать буду, а всей верховной думе! — срываясь на визг, крикнул Шуйский, уходя от прямого ответа. — Князь Юрий Иванович — родной дядя нашего малолетнего царя! И кто, скажите мне, должен быть ближе к царственному племяннику в эти дни, если не родной дядя по крови?!
— Ты мне тут ужа на вилах не крути! Юлить брось, а прямо отвечай! — бешено заорал на него Телепнев-Оболенский, наливаясь кровью.
В думе поднялся такой невообразимый ор, грохот кулаков и крик, что стены задрожали. Поняв, что дела сегодня не решить, а пахнет уже открытой резней, многие рассудительные бояре поспешили тихо, бочком выбраться из палаты, пока целы.
Боярин Иван Юрьевич Шигона тоже плюнул и покинул этот содом вместе с остальными. На самом выходе из терема, у тяжелых дубовых дверей, он нос к носу столкнулся с Борисом Дятловым. Молодой ловчий, не имея сословного права входить на заседание думы, все эти часы преданно, замерзая от сквозняков, поджидал дворецкого на лестнице.
— Ты что тут трешься, щенок? — сурово, сквозь зубы бросил Шигона, оглядывая его с ног до головы.
— Тебя дожидаюсь, государь Иван Юрьевич, — Борис сделал шаг навстречу, преграждая ему путь. В его голосе была отчаянная решимость. — Раз пять я за эти дни присылал людей в твой терем, сам приходил, но холопы твои меня даже на порог не допустили, взашей выталкивали.
— На то им и дан мой личный, строгий приказ — близко тебя, нищеброда, к моим палатам не подпускать! — зло ухмыльнулся Шигона. — А ты, я гляжу, парень, совсем страх потерял? Дурь-то из башки за неделю так и не выветрилась? Все еще надеешься ко мне в зятья пролезть?
— Но как же так, боярин?! — Борис побелел от обиды, хватаясь за ворот кафтана. — Ведь ты же сам... сам великому князю Василию Ивановичу перед лицом смерти обещал согласие свое дать! Государь мне лично об этом говорил!
— И дал бы... — Шигона наклонился к самому его уху, и его дыхание обожгло Дятлова ядом. — Дал бы, будь жив великий князь. Против его царской воли я бы не пошел, скрепив сердце, назвал бы тебя зятем. Но запомни, паренек: государя больше нет. Он в сырой земле. А значит, и мужем дочери моей ты не станешь никогда в жизни! На порог не пущу, скорее в монастырь её сошлю! Так и знай.
— Да за что же, боярин?! — Борис почти умоляюще заглянул в его жестокие, старческие глаза. — За что ты меня так ненавидишь? Чем я, чем род мой перед тобой провинился?!
— Ничем не провинился, — холодно отрезал старик, отпихивая его плечом. — Просто зятем моим тебе не бывать, и точка. А на прощание я тебе вот что скажу, малый: если хочешь голову на плечах сберечь и целым из этой заварухи выйти — собирай свои пожитки и вали из Москвы как можно дальше. В глушь свою подмосковную беги. Тебе здесь больше не место. Скоро тут такая резня начнется — первыми таких, как ты, перемелют. Понял ли?
Боярин Шигона бросил эти последние, леденящие слова уже на ходу, даже не обернувшись. Медленным, вальяжным шагом, шурша дорогой шубой, он направился по переходам дворца — прямиком в терем молодой княгини-правительницы Елены Глинской, где теперь ковалась новая история Руси.