61-80 Москвее некуда. Походы и похождения

            МОСКВЕЕ НЕКУДА. (БАЛКОНЫ.)
                2018.   


Я недаром назвал его путешествие многоцелевым.
Здесь, в Москве, мы неоднократно (n) обсуждали проблему «утечки мозгов» 
(англ. brain drain), и, в частности, повальное бегство ребят и девчат наших специальностей, программистов и электронщиков.   
Всплывали всё новые и новые фамилии.
И  однажды (1) мы, почти всерьёз зарезюмировали:
сунувшись на любой произвольный вычислительный центр США, обязательно напорешься  на бывшего советского, более того, на выпускники нашего ВУЗа.
А он, представьте, решил это проверить.
И вот, что случилось у него, буквально с первой (1) попытки. 

                61-80 Москвее некуда. Походы и похождения.

                61-64 Москвее некуда. Русские пришли.

                61 Москвее некуда.   С первой попытки.

 
Собственно, задачу он поставил себе вполне выполнимую.   
Ведь большинство адресов из его записной книжки принадлежали именно представителям лавинообразно размножающего в те времена племени
компьютерщиков.  Они и там, естественно,  достаточно просто находили
себе место по специальности, или уж во всяком случае,  имели соответствующие связи.  Они, скопом, уже были подтверждением нашей забавной гипотезы.
Но с начала.  Прежде всего, ребята отправились на северо-восток.    
На пути был Йель, сразу показавший – скоренько объехать США не получится.
Пришлось останавливаться каждые шестнадцать (16) миль. (Я лишь цитирую.)
Объяснение самое банальное. 
В Йельском Университете давным-давно уже работал его однокашник.
Он ведь ещё и известную физико-математическую школу закончил.
Стартовав с заинтересовавшей научный мир работы талантливый парень
сам рос и не забывал переманивать друзей.   
Но вновь прибывающие «русские» расселялись не традиционно, не кучковались,
а покупали жильё в довольно обширной округе, в зависимости от вкусов
и финансовых возможностей.  Плохоньких домов у наших в Коннектикуте,
вояжер, по его собственному свидетельству, не обнаружил.    
Следующей намеченной и обязательной точкой на карте был город  B (латинское),
наверное, один из самых  насыщенных высшими учебными (причём,  весьма знаменитыми) заведениями в мире.
Конечно, смешно, так подробно описывая маршрут, название именно этого города
прятать под одной (1) заглавной буквой.   Понимаю, никто даже проверять не полезет.  Но, что делать – эта одна (1) из тех линий сюжета, двигаясь по которым
я обещал соблюдать хотя бы видимость конспирации.
Водитель, который какое-то время даже жил и работал здесь, как раз (1)
говорил о том, что до очередного адреса им осталось только мост переехать,
когда слева вдруг открылся вид на очевидное университетское здание.
Да – подтвердил спутник. Вот тут-то мой друг и решил провести свой эксперимент.
Ещё не окончилась эра электронно-вычислительных монстров, и специально выделенные и специфически оборудованные помещения, а порой и отдельно стоящие, всегда почему-то выделяющиеся здания, легко можно было заметить и отличить. Вот и сейчас они сразу заметили девушку с перекинутой через руку, словно толстое банное полотенце, распечаткой АЦПУ.
Устрашающее пояснение для молодежи.
Автоматическое Цифровое Печатающее Устройство, так по-русски.
Напоминающее, пожалуй, два (2) поставленных один (1) на другой мусорных контейнера  размером с письменный стол. Верхний из которых имел  к тому же стеклянную крышку.  Сквозь неё было видно, как чудовище вытягивает откуда-то снизу, из своего чрева непрерывную белую полосу широкой бумаги, заполняет
писчее пространство непрерывном потоком знаков и пропихивает её дальше.
Весь этот процесс сопровождался как будто нарочно подобранной отвратительной какофонией лязгов, скрипов, тресков, шипов и стуков.
Чтобы узнать дальнейшую судьбу бумаги, надо было обойти вокруг.
Сзади было видно, как распечатанный материал вылезает из щели и укладывается толстой стопкой на специальном столе – подставке.
Здесь всегда дежурили программисты в ожидании своей порции.
Штука эта, по всем параметрам похожая на  ткацкий станок была,
на самом деле, принтером.            
А изобретена она была, отнюдь не в отсталом Советском Союзе, а как раз (1)
в продвинутых Соединённых Штатах, и долгое время считалась верхом совершенства.    
На красиво и точно произнесённое обращение, девушка неожиданно ответила на чистом акающем московском русском. Засмеялась, увидев не то, что недоумение – изумление собеседников.   И прокомментировала в духе: русский русского всегда уразумеет. Затем взяла инициативу в свои руки.  Она здесь уже седьмой (7) год, работает на вычислительном центре оператором и ещё не закончила университет.
А притащил её сюда буквально силком муж. Он старше. Работал программистом
на московской олимпиаде.  Друзья вворачивают мою фамилию.
- Славку?! Конечно, знаю. Как он там?
Собственно, проверка уже состоялась. Но теперь уже нельзя отказаться
от приглашение.  И стал бы я писать о такой мелочи.   
- Идёмте, идёмте.
Новая знакомая, Лера, кажется, совсем забыла, что только что направлялась куда-то с увесистой пачкой бумаги.  Она ведёт гостей в диаметрально противоположном направлении.  За ближайшим поворотом подворачивается  мусорный контейнер,
и Лера уверенно сбрасывает туда надоевшую ей распечатку.  При этом оттуда выскакивают две (2) жирные крысы, но пугаются только мужчины.
Она непрерывно тараторит. На первых порах было трудно, даже плакала,
но теперь в Москву совсем не тянет.  Дочка, родившись, стала гражданкой Соединённых Штатов раньше папы с мамой. Нет, никакого специального разрешения для посещения их ВЦ русским не нужно.  А вот и пришли.
Шесть (6) широких ступеней.  Широкие, тяжелые, старомодные двери.
Никаких секьюрити. Огромный холл.  И метрах в двенадцати (12) прямо
напротив входа до боли знакомые двери из армированного стекла.
Всё как у нас.   За ними обязательный тамбур.
Уже слышен характерный гул вентиляторов.
Перед последними дверями, на самом видном месте огромный, яркий постер.
Настоящее постановочное фото рок – знаменитости.
На разукрашенном под Кандинского фоне в джинсах и демонстративно – декоративно  разорванной  блузе  парень в самом рассвете брутальности
и харизмы с измождённым и, одновременно холёным, нервно одухотворённым лицом.  В руках он нежно и уверенно сжимает тёмно-сиреневый   Stratocaster
от фирмы Fender.  Или, попросту, Strat. Это такая гитара, кто не в курсе. 
(А знаете, что «caster» в переводе с английского значит – «заклинатель».)
Но лицо на плакате не знакомо. То есть, нет, совсем даже наоборот – лицо,
как раз, кажется очень знакомым, но только не по  конвертам дисков.
Предвидя естественную реакцию, Лера приостанавливается первой (1),
и сразу, без паузы, восторженно произносит:
- А это наш Босс, V (теперь, латинское).  Наш, русский, московский. 
Он ведь ещё и блестящий музыкант.
Конечно, это был он, В (здесь, в США, резоннее обозначать его V).
Да, вот же он сам. Вышел встречать. Кто-то успел  доложить.
Они заканчивали один (1) факультет, но никогда раньше не пересекались.
V. старше меня на три (3) года,  а наш (нет, тогда ещё не олигарх) нувориш
на те же три (3) года моложе.  Три умножить на два равно шести (3;2=6).
А отведённое на приобретение полного объёма знаний по их специальности время – пять с половиной (5,5) лет.
Не пересекались, но имеют несметное количество общих знакомых.
И на память, в отличие от меня, не жалуются.
Короткой встречей, очевидно, не отделаться, и партнёр предлагает сообщить
на следующий намеченный адрес о вынужденной задержке.
Нет, не так.  Они здесь все связаны. Посему на вечер назначается большой сбор русской научной  элиты далеко не последнего уездного города США.
А сейчас, побыстрее, о двух (2) самых близких связующих друзьях.
Сперва (1) Тимоха.  Помните Тимоху – ударника.   
Он мой ровесник, да ещё сумел использовать все дозволенные перерывы в учёбе.
Так, что успел подружиться и поиграть с ними обоими.
Ах да, я забыл вас уведомить, что основной персонаж текущего фрагмента тоже
занимался и занимается музыкой.
Знаете, меня мой  опыт убедил, что найти хорошего барабанщика существенно сложнее, чем музыканта любой другой специализация.
Даже в музыкальном училище, не то, что в техническом ВУЗе.
А Тимоха – замечательный барабанщик.
Учился он, не напрягаясь и не торопясь, но отпетым двоечником (2) не был никогда.
Периодически чьё-то музыкальное хобби в институте обретало серьёзные очертания,
возникали ансамбли разных направлений и тогда Тимоха сразу становился незаменимым.  Он никогда не мечтал о профессиональной музыкальной карьере.   
И о карьере вообще как таковой.  И кроме барабанов, любил только пиво.
Собственно, про него всю жизнь можно было задать только один (1) вопрос.
Жив? Не спился? 
Не знаю, что и как они о нём говорили тогда.
Просто сам, сегодня отвечу на дежурный вопрос.  Жив. Такие не спиваются.
Отработав весь стаж инженером в какой-то конторе, он день в день вышел на пенсию.   И не скучно ему. И денег хватает. Он по-прежнему попивает пивко в удовольствие, не забывает репетировать, а вечером отправляется в небольшое музыкальное кафе поблизости от дома и до глубокой ночи играет там на ударных.      
Вторая (2) тема куда как сложнее и важнее.   Про меня.
Конечно, скажите, важнее, про тебя же.   Ну, да.
Но не только, и даже не столько поэтому.  Очень уж хочется, и даже, кажется, должен поделиться.  Мне ведь такие приветы не часто в жизни  передавали,
можно даже сказать, никогда. 
После той встречи в «Уране» никакой особенной дружбы у нас с V(В) не завязалось.
Мы, правда, периодически созванивались и встречались, но я всегда предпочитал концерты всему остальному. Случались и посиделки, и разговоры, но компании
всё-таки были разные.  А долгого диалога без помех с открытым обменом взглядами на жизнь и творчество вообще не припомню.  Не было точно.  Тем интереснее. 
Я не думаю, что они посвятили значительное время обсуждению моей персоны.
Те подарки, которые он мне передал, по всей видимости, лежали в его рабочем столе.
Думаю, что послать мне уменьшенную копию поразившего наших путешественников  плаката именно они ему и посоветовали.
(Только что я опечатался, «пЕтешественники», и сообразил, что не давал обета не разглашать имени  спутника - парня с Брайтон-Бич, жаль близко к завершению истории. Компенсирую. Пётр до сих пор там, до сих занимается всем и ничем одновременно (1) и, определённо, не о чём не жалеет.)   
Не исключаю, что кроме АЦПУ,  V(В) располагал и другим печатным оборудованием, которое немедленно изготовило для меня вариант транспортабельных размеров.
Постер висел у меня до самого переезда на кухне, многократно стимулируя и иллюстрируя мои байки для гостей.  Собственно, по моему подробнейшему описанию, вы наверняка поняли, что я имел возможность внимательно его рассмотреть.  Ему и здесь нашлось бы место, а сейчас у меня определённо
была бы его молодая копия, или хотя бы фотография, но он был украден
в период переезда – ремонта.  Почему я так уверен, что именно украден,
а не потерян или забыт при погрузке? 
Он, вместе с другими удостоившимися быть захваченными календарями и плакатами, был вкручен в маленький тубус.  А тот, в свою очередь, очень хорошо скомпоновался в одной коробке с электродрелью и проектором.   
Об этой дрели я сообщил ремонтникам.  С их уходом пропала вся коробка. 
Бригад было несколько. И меньше всех я подозреваю ребят из Чувашии.
Но почему-то, вспоминая эпизод, я всегда смеюсь, представляя,  как постер
до сих пор красуется на стене  где-то под Чебоксарами,  а хозяева, два (2) брата, увлекавшиеся роком, и кстати, хорошо рисующие, не найдя подписи, всё ещё решают, кто это такой.  Как бы взамен нам остался очень удачный портрет нашей дочурки Оли  работы маляра – обойщика.

А вот что легко найти в моих ящиках, что радует меня уже два (2) десятка лет.
И этот абзац я пишу исключительно в эгоистических целях, тешу себя.
Если торопитесь, переходите сразу к следующему.  Ничего не потеряете.
Хотя, погодите, это ведь замечательный пример, того, как мало, на самом деле
надо человеку  для радости.   Мудрый V(В) прислал мне большой пакет плотно набитый крохотными конвертиками со всевозможными  гитарными струнами.
По набору (скорее даже, по отсутствию, какого-либо подбора) видно,
что грузил он их не выбирая, не глядя. Я вообще пользую только струны с Восточного, Атлантического побережья Соединённых Штатов.
Плюс (+)  к тому вороху из Массачусетса (а город, всё равно не озвучу), мне позже прислали струны из  соседнего Коннектикута.   Там тоже уже давно обитает очень 
близкий мой друг, Юрка.  Пётр (как правило, джип вёл он) на скорости проскочил  прямо мимо его дома. (Я проверял по карте).  Его нынешнего дома.  Но в данном куске повествования Юрка отсутствует, по той простой причине, что тогда он ещё не купил этот дом, не обитал в США, и даже не предполагал, что там окажется. 

                62 Москвее некуда.  Не забывайте жить. 
            
Лет десять (10) я, случалось, дарил струны достойным, то есть тем, кто в состоянии оценить подобную жертву. Но потом, когда пакет  уполовинился,  страх перед тем, что мне когда-нибудь нечем заменить порвавшуюся, или потухшую – протухшую
третью (3) неожиданно превратил меня в жадину.
(Только относительно гитарных струн.)   
Мне вдруг показалось, что у меня почти не осталось подходящих мне третьих (3).
А именно эта позиция, по крайней мере, на моей гитаре, требует наибольшей заботы.
Пятых (5), кажется, понадобилось только две (2).
Пятую (5), пожалуй, выдам, если буду в хорошем расположении духа.
Только пятую (5) струну никто и не просит. 
Знаете, я ведь не обманываю, говоря, что забыл его имя.
А вот вру, когда фанфаронюсь – мол, это мне на руку, мешало бы сюжету, а тут такая своевременная удобная забывчивость.  Нет, не удобно.
Неудобно себя чувствую. И есть, у кого уточнить. Но и звонить неудобно.
Не хочу хороших людей неприятно удивлять. И оправдания выдумывать.
Обращали внимание,  случается очень помогают в жизни, или говорят что-то
важное для вас совсем далёкие от вас люди.  Я уже писал о таких примерах.
А близкие порой… Ну, да Бог с ними.
V(В) мне тогда даже записки не написал, знал – весьма мала вероятность продолжения. 
А на словах…   То, что он  передал  на словах произвело на меня огромное впечатление.  Вроде бы и совсем простые вещи, две (2) понятные мысли, но в свой адрес, во всяком случае, в таком сочетании я слышал их только один (1) раз. 
Инстинктивно оттягиваю изложение.
Дело в том, что о себе такие вещи вообще нельзя говорить.
Если же я попытаюсь пофилософствовать на заданную тему и выберу для примеров поведение и произведения великих  людей, то неизбежно получится, что я себя
с ними сравниваю.  Но, на моё счастье, кажется, есть выход.
Посудите сами:   V(В) про меня и для меня двадцатитрехлетнего  (23) - туристу, турист (спустя почти год) - мне сорокатрёхлетнему (43), я (ещё через двадцать (20) лет - вам.
Просто попытаюсь повторить. 
А если получится невнятно, коряво, пафосно…  Да всё можно списать на «испорченный телефон». На три (3) «испорченных телефона».
Спасибо. Он послал мне «спасибо».  Именно мои песни  определили
для него различия между хобби, профессией и предназначением.
Они пели и играли существенно лучше меня.  Более того, было ясно,
что и в будущем, всегда они будут выше как исполнители.
К тому же наличие музыкального образования как бы автоматически
определяло их преимущество. Но послушав меня,   «сразу оценив безусловную первичность (1) материала» (эту цитату я тогда записал, представляете,
что думал и чувствовал после такого комплимента), V(В) решил
«не изображать из себя композитора и поэта» (и это тоже записано),
а заняться компьютерами, которые его чрезвычайно интересовали,
и которые всерьёз интересовались им. Также и девчонки заявили,
что им вполне достаточно высоких оперных подмостков. 
Прагматически резюмируя – не познакомившись со мной, они бы
не уехали из страны и не жили бы сейчас так, как живут. 
(К слову, мы не говорили об эмиграции ни слова.)
А ещё он очень рад, что я не «завязал» (это был самый интересующий его вопрос),
просит, чтобы я и дальше жил и не останавливался, а время моё обязательно
придёт, и теперь уже скоро. 
Впрочем, если бы он ограничился только этой первой (1) частью своего устного послания,  то, несмотря на необычное сочетание философичности и прагматичности, поучительности и комплиментарности,  я его особенно не выделял.
Темы «своего времени» и «своего  пути» много раз возникали в самых разных,
часто далеко не таких доброжелательных, вариантах у моих друзей.
Они то хотели меня подбодрить, то направить, то предупредить, то уберечь.
То расхвалить меня за стойкость, последовательность и принципиальность,
за «умение отказаться». То отругать за беспутство, раздолбайство, полную житейскою несостоятельность.  А то и указать на очевидную неадекватность
моего поведения, и просто «объявить меня сумасшедшим». 
Чего стоит только одна (1) сентенция моего любимого друга, Володьки Агеева.
Я уже упоминал о ней в посвящённом  Володе  рассказе «Удар скорпиона».    
Кстати, прочтите его.  Короткий, в общем-то, текст в состоянии пробудить вполне личные воспоминания у самых разных категорий людей. 
У футболистов, у физиков,  у физиков-футболистов, у выпускников сразу нескольких московских школ (то есть, поработать в жанре «одноклассники»),
у аборигенов  замечательного столичного район – Ямского поля,
у программистов и инженеров, работавших на Олимпиаде…
Володю никак нельзя заподозрить в плохом ко мне отношении, и тем не менее,
он, признавая за мной право на «собственный путь», не забывал добавлять,
что он у меня «огородами».   
Другой, тоже весьма для меня значимый, Аркашка всегда готов прочитать лекцию, о том, какой я талантливый, но не умный.  Сам дурак, Аркашка.
И, конечно, у меня самого, в каждой тетради, в каждом периоде полно следов размышлений в указанном направлении.
Вот, например, написанное через десяток (10) лет после нечастого и недолгого общения с V(В) летом – осенью тысяча девятьсот семьдесят третьего (1973),
и за те же десять (10) лет до следующего заочного контакта с ним.
Как раз посредине.
      
               НЕ  ЗАБЫВАЙТЕ  ЖИТЬ.
                1.
Свои  часы,  что  вторят  тактам  сердца,
Проверь  по  солнцу  и  поставь  на  полдень.
И  в  час,  когда в  зените  будут  стрелки,
Они  твою  мелодию  исполнят.
В  свои  часы  с  поющим  механизмом
Вложи  мотив  неповторимой  жизни.
Свою  тональность  научи  их  помнить,
Они  твою  мелодию  исполнят.

Не  забывайте  вёсен  вереницу,
Не  забывайте  вещих  книг  страницы,
Не  забывайте  проверять  и  заводить
               Свои  часы.
Не  забывайте  жить!

Не  забывайте   встречи,  разговоры.
Не  забывайте   поцелуи,  ссоры.   
Не  забывайте  проверять  и  заводить
               Свои  часы.
Не  забывайте  жить!

                2.
Печалью  занеможешь,  словно  тифом,
Ничто  тебя  на  грани  не  удержит.
Твои  часы – светящиеся  цифры
Сверкнут  во  тьме – укажут  миг  надежды.
Они  тебе  предскажут  миг  рассвета.
Часов  важнейший  признак – это  верность.
Они  с  тобой,  когда  тебе  тревожно.
Твои  часы  и  ты - одно  и  то же.

Не  забывайте  навещать  могилы.
Не  забывайте  всё,  что  вам  простилось.
Не  забывайте  проверять  и  заводить
                Свои  часы.
Не  забывайте  жить!

Не  забывайте  дорожить  печалью,
Не  забывайте  всё,  что  обещали
Не  забывайте  проверять  и  заводить
                Свои  часы.
Не  забывайте  жить!

                3.
Секунды – карусель,  следи  за  пульсом.
Часы  не  подведут  тебя  на  старте,
Часы  дадут  сигнал  к  началу  спурта,
Часы  предупредят:  готовься,  старость.
Не  оборви  их  ритм  хлопотливый.
Доказано:  часы  нужны  счастливым.
К  часам  своим  прислушивайся  чаще.
Сумеешь  ли  поставить  их  на  счастье?

Не  забывайте  радостью  делиться.
Не  забывайте  голоса  и  лица.
Не  забывайте  проверять  и  заводить
                Свои  часы.
Не  забывайте  жить!

Не  забывайте  наказать  за  подлость.
Не  забывайте  - никогда  не  поздно.
Не  забывайте  проверять  и  заводить
                Свои  часы.
Не  забывайте  жить!

                4.
Твои  часы  идут – они  живые.
Живут,  пока  идут – такое  свойство.
Запомни  эти  истины  простые.
Жизнь  требует  любви  и  беспокойства.
В  ней  каждый  взгляд  и  каждый  возглас  важен.
Будь  с  ней  весёлым,  ласковым,  отважным.
Пусть  полон  будет  каждый  час,  и  значим,
Тогда  твои  часы  пробьют  удачу.

Не  забывайте  чудом  восхищаться,
Не  забывайте  плакать  и  прощаться.
Не  забывайте  проверять  и  заводить
                Свои  часы.
Не  забывайте  жить!

Не  забывайте  -  вы  за  всё  в  ответе.
Не  забывайте  ни  о  чём  на  свете.
Не  забывайте  проверять  и  заводить
                Свои  часы.
Не  забывайте  жить!
                6.10.1983.   

Неплохо!  Ну, можно же себя похвалить, тридцатитрёхлетнего (33).
Всё-таки возраст Христа считается жизненным пиком.
А склонность к манифестам, ну куда её денешь. 
Этот ещё и психотерапевтический.  Против паранойи.  Напрасно редко вспоминаю.
Видите: по всему построению – песня, а привычных аккордов нет.
На самом деле, музыка существует. Скажем так – намётки.
Я тогда планировал предложить стихи Косте.
Мы, как раз, незадолго до того обсуждали возможные варианты сотрудничества.   
Но не сделал этого, более того, не сообщил ему даже, что я хоть что-нибудь готов делать.   Странная позиция?! (Шахматная ассоциация. Сомнение. ) 
Или !? – неожиданность.    Причуда?

                63 Москвее некуда.  А жизнь чудит. 
               
                ПРИЧУДА.

                1.
Причины  строчек,  причуды  строчек,            
Привычки  строчек  кто  мне  объяснит.         
Их  нити  призрачны,  но  как  прочно             
Сердца  связуют  меж  собой  они.
Лист  золотой  на  стол  подбросит  осень.       
Ищи  слова,  пиши - и  в  этом  суть.               
Не  могут  быть  стихи  земною  осью,            
Поэзия  для  нас  всего  лишь  путь.               

                2.
Пути,  как  путы,  как  петли,  плети.
Меж  миражей  кочует   караван.
Лететь  от  плена,  распутать  сети!
Прощайте,  больше  не  грустит  по  вас.
Клубки,  ловушки,  джунгли,  лабиринты,
Я  странствую  по  собственной  душе.
Очнись  от  грёз,  тебе  уже  за  тридцать,
Наивный  лжец,  создатель  миражей.

                3.
Ложась  в  ложбины,  лились  метели.
Клялись  метели  занести,  закрыть
Костры  и  тропы,  цвета  и  тени,
Мечты  и  числа,  песни  и  миры.
Грозят,  хотят  всё  вычеркнуть,  всё  вычесть,
Всё  выбелить,  всё  выровнять  они.
Напрасный  труд  -  пусть  знают  мой  обычай:
Всё  собирать,  всё  в  сердце,  всё  хранить.
                21.12.1982.
1 аккорд.  1 на 3.  2 на 6.  3 на 5.   

Вот что написано на десять (10) месяцев раньше.
Я её показываю именно здесь не из-за подходящего названия.
«Не  могут  быть  стихи  земною  осью,            
Поэзия  для  нас  всего  лишь  путь».
Из-за этих двух (2) строчек.  Многое поясняют.
Возвращаюсь к вопросу.               
Написал, практически на заказ. А потом не показал. И сообщить не удосужился.
Странно?  Очень странно, глупо даже  для тех, кто избрал свой путь.
Единственный. (1).
А «всего лишь путь» - нечто иное, временное направление.
Переделать, что ли, вставить «маршрут» к примеру.
Да ещё и стихи не «земная ось», не главное, жизнь  твоя вращается не вокруг них. 
Вот и весь простейший ответ. Были, значит, дела поинтереснее, поважнее.
Понимаю: для кого-то звучит, как богохульство.  Зато честно.
Так что ж в такой ситуации, время у хороших ребят отнимать,
«пудрить» друзьям мозги.   
А вот и вторая (2) совсем уж простая часть его послания.
Фразы, слова настолько конкретны и ясны, что никакие помехи на линиях связи
не смогли бы изменить их до неузнаваемости.
Столько раз мне хотелось услышать такое.
Столько раз у людей возникала приятная возможность, а порой и  прямая обязанность, сказать мне это.   
Столько раз я благодарил и кивал головой в ответ на некое похожее невнятное бормотание.
И лишь единожды (1) так однозначно (1), и то из уст гонца, посыльного.
V(В) просил передать мне, чтобы я не волновался.
Он никогда, ни при каких обстоятельствах, не займётся плагиатом, самым мерзким из всех видов воровства. Ничего не будет передирать у меня.
И если вдруг  задумает что-нибудь моё исполнять, то  сначала оповестит меня об этом, а затем, получив моё согласие, оповестит обо мне публику. 
И дело не только в его уникальной порядочности, хотя он считает себя порядочным человеком.   Просто он утвердился во мнении, что с меня «содрать» нельзя.
Рано или поздно выплывет наружу.  То есть, волноваться вовсе не надо.
- В общем,  делай, брат, то, что должно… а дальше сам знаешь.
Конечно, знаю – чокаюсь я с гонцом.         
Вы уже обратили внимание, что всё высказанное и переданное  носит 
характер наставничества.   Общий тон таков.
И я выслушал всё, без какого-либо неприятия.
И сейчас согласен с тем, что тон  не мог быть иным. 
Он говорил, как старший товарищ,  для меня тогдашнего,
образца лета семьдесят третьего (73).      
Скорее всего, именно во времена очного знакомства, я бы возмутился.
Позади было столько трудного и страшного.  Накоплен такой опыт преодоления.
Да и написано уже было много и всерьёз.  Подозреваю, что и сам он не решился бы меня поучать.  Что тут рассуждать –  точно не готов был.
А я? Разве мог я тогда предположить,   что именно на последнюю четверть (1/4)
тысяча девятьсот семьдесят третьего (1973) года  судьба заготовила для меня совершенно  новый, незнакомый курс познания  жизни (жизневедения).
Достаточно долгий и с серьёзными выпускными экзаменами.
И, в свою очередь, он не станет ни последним, ни предпоследним, ни… 
Хочу уточнить. Наши контакты закончились не с его «исчезновением».
(Да, люди тогда вовсе не уезжали, накрыв прощальный стол и наобнимавшись
 вдоволь с провожающими.  Просто однажды (1), набрав их номер, вы натыкались
на незнакомцев, искренне непонимающих, на каком основании вы их беспокоите.)    
В октябре исчез как раз я.
Это уже потом, через несколько лет, я услышал несколько версий их отъезда.
Он, правда, о моих приключениях (могу я позволить себе, сейчас, спустя жизнь, подобный эвфемизм)  был наслышан.  Да и многочисленные уточняющие детали привёз ему в девяносто третьем (93)  прямо в кабинет  на своей мощной машине 
нью-йоркский Пётр (думаю, точнее, всё-таки  Peter). 
Я, как известно, из семьи автомобилистов.  С самых малых лет помню дедовскою трофейную «персоналку».   На отцовских «комсомольских» «Победах» (на памяти «бежевая» и «не бежевая», по крайней мере, две (2)) меня уже часто возили.
Одно (1) из  характерных свойств «сугубо городского мальчика», до сих пор потешающее, но и настораживающее.  И сам помню, и рассказывали много раз.
Стоило меня только вывезти из-под купола московского смрада, как я немедленно, в секунды, засыпал.  Тогда, говорят, я какое-то внимание к машинам проявлял.
Мне, даже, чрезвычайно рано показали и объяснили, что крутить и на что нажимать.
Но дальше, не могу даже точно сказать, когда конкретно, всяческий интерес,
как  к вождению, так и к тачкам, как явлению, был абсолютно утрачен.
Возможно, происходило это постепенно, выветривалось.
Сначала, как проявление некоего антагонизма  «велосипедисты – автомобилисты»
(хотя мой закадычный и велосипедный друг Лёнька, стал по жизни заядлым автолюбителем).  А потом, летом тысяча девятьсот шестьдесят восьмого (1968), после аварии матери, когда, собственно, перевернулось всё,  и вовсе щёлкнул выключатель.  (Да, наверное, так -  на первом (1) курсе я ещё прислушивался
к своим друзьям, которые «играли в ралли».)
И хотя потом мне случалось быть и автовладельцем, и возникали
порой невероятные ситуации типа:
 
 КУРС    ВОЖДЕНИЯ.

Чужая     машина,
Потушены    фары.
Я   знаю  -  афера,
Но  не  преступленье.
Возможно  ли  чинно
Покончить   с  кошмаром?
И  дали   мы  дёру
С  того  дня  рожденья.
С  расцвеченной   дачи
Да  в  темень   дороги
В   потрёпанной   тачке
Мы    “сделали    ноги”.

На   заднем   сиденье
Хозяин  -  водитель.
Он  сам  фары  ёкнул,
Он  пьян,   легко   ранен.
Но  кровотеченье
( А  кровь   не  водица)
Нуждается   в   йоде,
И  я  за    баранкой.
В   бинтах,   за   допитьем
Он    сказку   расскажет.
А  раньше   рулить  я
Не  пробовал    даже.
                21.4.1994

прав я так и не получил, то есть даже не учился, и не пробовал. 
Извиняюсь, за вновь запрещённую нецензурщину.
Здесь, кстати, отражено моё автонеприятие.
Вру, чтоб не привязывались, в последних строчках. Рулил, бывало, и до, и после.
Управлял, выполняя даже какие-то работы, автопогрузчиком, катком и, внимание, высший пилотаж, бульдозером. Асфальтовый каток, смех,  пришлось как-то перегонять через весь Можайск, километров шесть (6), по московской трассе,
мимо всех автоинспекторов города. Просто оказалось, что я единственный (1) стоящий к вечеру на ногах член нашей «комплексной бригады».
(При этом  «Беларусь», с прицепленной  бытовкой  вёл  восемнадцатилетний (18) деревенский Колька, на утро не помнивший ничего, начиная со вчерашнего обеденного перерыва.  Впрочем, ему в родном селе, лет с двенадцати (12) доверяли всё колёсное самодвижущееся.)   
Я же совершенно искренне считаю, что водить  не умею.
А приведённые примеры, лишь подтверждает то, что исключительно для себя, называю «эффектом Каттнера».  Про моего любимого писателя - фантаста Генри Каттнера ходят байки, что он не имея  ни машины,  ни водительских прав,
изредка садился за руль и демонстрировал чудеса вождения. 
Кстати, аналогичные рассказы существуют и о взаимоотношениях
Генри Каттнера и роялей. 
Я тоже иногда умею аккомпанировать себе на клавишных. 

Так вот, мне, либо вовсе не имевшему, либо окончательно растерявшему
вроде бы неизбежную для меня, предрасположенность к автомобилизму,
в данном случае вдруг захотелось точно указать модель машины на которой мои друзья путешествовали пока только по крохотному северо-восточному кусочку Соединённых  Штатов Америки.   
Такая внутренняя потребность в достоверности, в убедительности,
в документальности.  Детали всегда способствуют такой задаче.
Особенно, если кто-нибудь вдруг воскликнет:
- Да, помню! Да, видел! Да, знаю!
Я помнил, что здесь в Москве сообщение прикатило ко мне на новеньком
Jeep Grand Cherokee.  Хозяин, собственно, и начал с рассказа о ней.   
Выпечки тысяча девятьсот девяносто третьего (1993),   двести одиннадцать (211) лошадей, отправил её  раньше морем и всё рассчитал так, чтобы самому встретить
в порту, и вернуться в Москву уже вместе.
Так что? Деталь в наличии? Только монтируй в текст.

                64 Москвее некуда.    О породах временщиков. 

Но я вдруг засомневался. Ну не может быть, чтобы он там пешком ходил даже день.
Не то, что неделю, две (2) – сколько там кораблик оттуда сюда плывёт?
И потом, почему совсем новая? Они ж машину активно эксплуатировали.
Пришлось звонить олигарху.  Вы бы слышали, с каким восторгом он согласился повспоминать. Ностальгия способна принимать любой предложенный образ.
Он ведь тогда не одну (1), целую партию тачек переплавлял через океан.
Как же я мог забыть, что его шайка ещё в советское время автомобилями занималась.  А путешествовал он, конечно, на другой.
Нет,  Cherokee у него до сих пор, чуть ли не самая любимая модель.
И годилась она вполне для турне.
Но, чтоб я понимал, длина у неё четыре с половиной (4,5) метра.
А вот у Ford Aerostar, например, четыре тысячи восемьсот тридцать четыре миллиметра  (4834 мм), почти на полметра (0,5) длиннее.
Это  LWB (Long Wheel Base -  длинная колесная база)  называется.
В minivan приятнее лежачие места получаются. (Во как!)
К тому же под ними сохраняется большой объём для багажа.
Недаром ведь само слово можно перевести не только как «маленький фургон»,
но и как «маленький багажный вагон». 
Вот его они и взяли, тоже почти новый. Исходя из  договорной суммы.
А поездка совместная продлилась ровно двести (200) дней.
И накрутили они почти пятьдесят тысяч  (50000) миль.
Машина Петьке (тут без перевода) осталась, к обоюдному удовольствию. 
Вот какую калькуляцию, очень многое уточняющую и объясняющую,
я получил от счетовода – профессионала.   
Уверен, он был столь же досконально точен и в  тогдашнем рассказе обо мне. 
Тем более «спасибо» тебе, забытый, потерянный… не обретённый друг V(В).

Я, кажется, не напрасно тогда остановился.
Или – не просто так меня остановило на крутой горке и резком зигзаге напротив лесенки и калитки Кокоревского сада.  Или, точнее, Морозовского, по более поздним владельцам.   Он как раз под удивительным тем особняком, надеюсь, вы не забыли. 
Узнал я, что калитка та теперь на замке, скверик весь искорёжен…
Я не видел, и желания расстраиваться нет, но если общественный комитет местные жители создали, то всё ясно.
Памятник-то этот Федерального значения весь целиком попал, оказывается в частные руки, наверное,  на условиях сохранения и аккуратной реставрации.
Но всё, что необходимо, в документах, конечно, не прописали.
Может, и забыли по халатности. Но, скорее всего  за отдельную плату. 
Вот новый хозяин и поступил «по-хозяйски» - перепрофилировал праздную,
не работающую на него территорию. 
Народ, возможно и справится (или уже справился).  Замки отопрут, начнут коляски пускать, и сирень заново посадят – но того-то великолепия  детишки, выросшие из колясок у же не увидят.  Я вообще-то не яростный фанатичный защитник старины.
Негодяи, жлобы, глупцы, слепцы… Да мало ли соответствующих категорий разной степени общественной опасности.   Они, сдирая как кожу культурные слои, и отправляя пропущенные  через шредер ошмётки  куда-то в не очень далёкую даль 
на караванах самосвалов, не понимают, что именно на них, а вовсе не на холмах
или берегах, а также сваях и фундаментах, стоит город.   
Временщики, плюющие на прошлое. 
Не принимаю их мысли и дела, и не собираюсь принимать.
Но вот другие, плюющие на будущее, не желающие понимать, что городу надо жить, двигаться, развиваться. Разве они не временщики.
Как сейчас принято говорить, необходимо находить компромиссы.
Но возможны ли они всегда?  В любой ситуации?
Когда сталкиваются  такие разные интересы таких разных людей.
Вот пример из «новых»  далеко не самый страшный, скорее смешной.    
Хотя, кто знает, чего на самом деле следует бояться.
Рядом тут у нас есть Трубецкая улица.
Тут же детский парк «Усадьба Трубецких» (раньше он назывался «имени Мандельштама», не надейтесь, что Осипа – поэта, Александра - революционера).
Отрезочки Трубецкой хорошо видны с нашего Северного балкона (я же вам обещал возобновление репортажей «с десятого (10) этажа»). 
Очень понятные названия. Здесь были земли князей.
Есть у нас праздник, один (1) из главных, похоже, мы уже к нему привыкли –
«День народного единства».  Событиям тем больше четырёх (4) веков.
Смотрите учебники истории, да и беллетристики достаточно.
У меня только эпизод, правда, все сходятся, что важный.
Здесь, близ нынешнего  Крымского моста,  где было полно брошенных землянок
и шалашей «стояли табором казаки» князя Дмитрия Трубецкого.
А поляки как раз  втащили в  город огромный обоз для голодающих захватчиков, засевших в Кремле.  Отсюда ведь рукой подать.
Казаки, говорят, ушли было с поля боя, но потом уговорились, заинтересовались
и вернулись.  И в результате…
Вот как я описываю событие в своей несерьёзной поэме «Хамовники»:

Велик и славен Крымский брод.
Последний польский бутерброд
Князь Трубецкой у речки съел.
И смуте наступил предел.
Ушли поляки из Кремля.
С тех пор мы Русская земля. 

Стихи мои те вовсе не  исторический трактат, они о проживании нашего семейства в родном районе.  И мой шестистрочный  фрагмент – «экскурс в прошлое» выдержан
в общем шутливом тоне опуса, но именно из-за него я оставил поэму в черновиках.
 
А вот ещё: «Трубецкой на площадь не придёт, он либо изменник, либо трус».
Про другого Трубецкого, Сергея – декабриста.
(Как вы, конечно, знаете – почти два (2) века назад).
Предатель, виновник неудачи восстания. Так нас в школе учили.
Но почему-то следствие и император оценили его участие несколько иначе,
назначив сначала смертную казнь, а затем «по императорскому блату» заменив её пожизненной каторгой.
Теперь двадцатый  (XX) век. 
Знаете петербуржскую присказку – загадку:
«Стоит комод.
На комоде бегемот.
На бегемоте обормот…»
Про памятник Александру III.   А делал его, между прочим, Паоло (Павел) Трубецкой. Он был итальянец, но тоже русский князь. 
Хватит? Нет, не хватит. Как же без лингвистики.
Трубецкой Н. С. Основатель фонологии. Слыхали?
Он ещё до Мировой – Великой отечественной умер, в тысяча девятьсот тридцать восьмом (1938)  Но успел в двадцать шестом (26)  Пражскую школу сотворить
вместе с Р. О. Якобсоном. (Этот долго прожил.)   
А от пражской пошла йельская, в одной (1) из лабораторий которой много позже работал какое-то время мой друг Юрка (мы с ним не далее как вчера почти три (3) часа трепались), мимо будущего дома которого по дороге на северо-восток чуть раньше проехал Петя (Пит, Pete)   с Брайтона на фургоне Ford Aerostar,
который он через восемь (8) месяцев получил за верную службу от моего богатенького дружка, который привёз мне из Соединённых Штатов постер, струны
и такие лестные и проникновенные  приветы.
И с которым, кстати, тоже вчера мы протрепались битых два (2) часа по телефону.
Таким образом, по вине этих двух (2), нет – трёх (3), нет, всё-таки одного (1) единственного (1)  трепача (а именно меня), я не написал  накануне ни одной (0) строчки.   Я перечислил  далеко не всех знаменитых представителей рода Трубецких, но уже слышу возмущенный ропот.  Что за ликбез? За неучей держишь.
Собственно, такой реакции я добивался.  Невозможно не знать этой фамилии.
Невозможно?
Как-то у северных ворот парка, в двадцати (20) метрах от мемориальной доски, сообщающей о том, что здесь, в этом доме, бывал Александр Сергеевич Пушкин, меня очень вежливо остановила весьма приятная дама лет тридцати трёх (33,
позже выяснилось, что я угадал).    Одета дорого, но при этом с безупречным вкусом, без выкрутасов.  Я только подумал, что так экипированные не передвигаются по городу пешком, но тут же увидел её машину.  О машине должно сказать то же самое, что и об одежде. (Только так- ни «наряд», ни «прикид» не подходят.)
Ей нужен был банк. Она, конечно, заехала не туда. Здание, отремонтированное одним (1) нуворишем и тут же перехваченное другим, бывший НИИ по электронике, директор которого и сам, в своё время,  используя высокие связи отобрал его у менее
сильного директора НИИ резиновой промышленности, находилось
у противоположного южного входа, и подъехать к нему было непросто – ближайшая улица, как раз Трубецкая была вся перерыта – перекрыта.
Объясняю, показываю на торчащий над деревьями весь стеклянный параллелепипед цвета морской волны,  и она, оценив ситуацию, закрывает машину и просит её проводить пешком.  Я, не без удовольствия, соглашаюсь.   
Возвращаясь с работы, я обычно в парке замедляю ход, но, всё равно, диагональ занимала не более десяти (10) минут.
Вот и сейчас за милой беседой мы почти сразу оказываемся у противоположных чугунных ворот. (Кстати, если попадёте сюда, к красивым воротами, то сможете прочесть, даже не в одном (1) месте – «Западный вход». Но «не верьте глазам своим», по известному совету, ибо калитка смотрит строго на юг.  О подобных, вводящих
в заблуждение указателей, я могу написать целую книжицу. Понять, почему и с какой целью делаются такие «ошибки» очень трудно, видимо, потому,
что только список версий займёт не одну страницу. А примеры бывают просто потрясающие. Чего стоит только заглавный разворот в одном (1) из альбомов
с видами Москвы, панорама города со смотровой площадки на Воробьёвых горах.
Отпечатанное  гигантским советским тиражом неверное зеркальное изображение.
Спектр объяснений весьма широк. От нетрезвости нерадивого работника, случайно перевернувшего негатив, до решения руководства силовых структур, дабы ввести
в заблуждение наводчиков вражьей артиллерии.)       
Тем не менее, мы успели многое сказать друг другу.
И вот я уже получаю приглашение на вечер.  Нет, не адюльтер намечается,
а одна (1) из тех презентаций,  где многое приятное совмещается со многим полезным.   Высокий светский раут. 
Но более перспективы удачного вечера, радует неожиданно возникшее оптимистическое ощущение  - может ещё получится что-нибудь толковое
из подрастающего  российского  капитализма. Вот и из глубинки, и за границей училась, и умная, и красивая, и простая в общении…
Высоко подняла настроение.  Сейчас, почти без столь любимых  мною пауз,
узнаете зачем. 
Итак, мы на Трубецкой, прямо напротив весьма оригинальных искомых  дверей,
и тут она замечает  домовой знак и читает название улицы.
- Ах, вот она.  Я три (3) круга сделала, не могла найти. На карте смотрю – есть.
А в окно – нет.  Не там повернула. Вот она – ваша ТрубЕцкая.
Да, так. Именно так, с ударением на «Е».  От «трубы».
И на что я надеялся, она же родом из Восточной Сибири.
(Не обижайтесь те,  к кому это не относиться. Помните один (1) из моих рефренов.)
Всё!  Подняла повыше, чтобы больнее уронить.   
Кто-то найдёт меня излишне впечатлительным.
Подумаешь, оговорилась.  Поверьте, нет.
Я побежал домой, благо балкон уже виден.
Сейчас расскажу, какие ассоциации возникли у меня прямо на бегу,
какие  случаи мне вспомнились.
Возможно, кто-нибудь после таких аналогий, посчитает меня созревшим пациентом, но большинство, надеюсь, правильно поймёт.   

                65-68 Москвее некуда. Нестоящее настоящее.    
 
                65 Москвее некуда.   Клопы и приёмы самбо.   

 
Хочется также, чтобы были правильно поняты и мои персонажи со своими, совершенно разными, но вполне житейскими, обыденными и одновременно анекдотичными историями.  Думаю, надо с уважением относиться
к «психологии индивидуальных различий». 
И не записывать поделившихся со мной своими неудачами ребят
в привереды  и придиры.  А примерить ситуации «на себя»  и согласиться,
что порою, или даже очень часто детали, кажущиеся мелочами, становятся решающими, поворотными.
Мой старинный друг Саша Дегтярь, к сожалению уже ушедший в мир иной,
сын морского офицера, большой любитель, нет даже – профессионал водного туризма, парень приятной наружности и хорошо подвешенного языка, в молодости, до своей окончательной эмиграции в пьянство, пользовался определённым
успехом у девушек.  Недалеко от места его проживания находился настоящий цветник – московский кооперативной институт.  С девушкой, имени которой
он мне так и не назвал, он познакомился  в электричке.  Видимо, какие-то
их циклы хорошо согласовывались, и их знакомство немедленно стало преобразовываться в роман.  Именно тогда, по его же словам, он впервые (1) задумался о женитьбе.  Судя по тому, как он тщательно скрывал её
(в особенности от меня) так оно и было.   
Мама его (как и абсолютное большинство местных мам) с подозрением относилась
к обитательницам общежитий, и поначалу не одобряла его частые посещения широко известного ближайшего учебного заведения.
Однако скоро выяснилось, что ситуация диаметрально противоположная.
Девушка проживает в самом центре столице, и скорее самого Сашу можно заподозрить в скрытом желании улучшить свои жилищные условия.
(Так думала уже её мама, но, конечно, не те (не я), кто знал Сашку хорошо.)
И вот уже Дегтярь не появляется на Покровке, а мне докладывают, что он
постригся и записался в яхтклуб.   
В следующих  трёх десятках (30) строк я не позволю себе ни на йоту отступить
от его собственного рассказа.
Наконец настал вечер, когда пассия пригласила его к себе, отнюдь не  для
знакомства с родителями. Те, как раз были в отъезде. 
Они уже были близки, но провести всю ночь вместе в комфортных условиях
им предстояло впервые (1).  Они, каждый по-своему, хорошо подготовились и настроились, и встреча их с самого начала и до конца прошла, как говорится,
на высшем романтическом уровне. Не ждите от меня, по крайней мере, здесь, интимных подробностей, я в них не очень-то и посвящён, да и не стал бы повторять.
Но что могло помешать двум (2) молодым, здоровым, сытым, чуть подпившим организмам получить друг от друга максимальное удовольствие.   
Ещё вечером, поглядывая в окна, пусть не с видом на Кремль, но с вполне узнаваемым, присутствующим в кинофильмах урбанистическим пейзажем, 
Саша действительно задумался о переезде.  А не ранним утром, выйдя из подъезда
и оказавшись сразу у тыловых дверей кольцевой станции метро, и вовсе размечтался «на манер Бальзаминова».
Надо сказать, что на многих старых станциях шикарного московского метрополитена существуют (и до сих пор) архитектурные и конструктивные
нюансы, позволяющие войти в подземку незамеченным и, естественно, бесплатно.
Вот и здесь, прямо со двора, в постоянно открытые для служебных нужд двери,
мимо также стабильно закрытой двери с надписью «Милиция» можно было сразу оказаться на эскалаторе. Но можно было поступить и иначе – не прячась и не крадучись, на ходу здороваясь с дежурными и милиционерами, пройти
от «блатных» дверей через весь вестибюль к турникетам и демонстративно
оплатить вход. Так постоянно на правах знакомой со всем персоналом аборигенки на глазах Александра поступала возлюбленная.
Так сегодня решил сделать и Саша, чтобы подчеркнуть свой изменившийся статус.
Но на него, нагло шествующего по запрещённому маршруту, никто просто не обратил внимания, и пришлось ему вынужденным зайцем прошмыгнуть к поездам.               
Подобный поворот событий и вовсе выключил его из действительности, и он поплыл в полудрёме  по волнам своих мечтаний, оставив бодрствующим даже не одно (1) полушарие, как дельфин, а некий сектор мозга, отвечающий за веки.
Впрочем, и глаза, нет – нет, да закрывались.
Вдруг резкий отрицательный психологический импульс вырвал его из состояния эйфории. Две (2) симпатичные девушки с пристальным омерзением уставились прямо на него.  Саша, не чуждый франтовству, и всегда (тогда)  внимательный
к своему внешнему виду насторожился.  Тут, отвечая на его вопросительный взгляд, одна (1) из попутчиц, преодолевая очевидную брезгливость, протянула руку
к недоступному для его взгляда воротнику рубашки. 
Скосив глаза и оттянув ворот, он в ужасе увидел здоровенного, лениво ползущего клопа, и как ошпаренный выскочил  в весьма своевременно открывшиеся двери.
На рукаве сигналило красно – коричневое пятно. Этот, видимо, был машинально раздавлен. Сразу зачесалось ещё в нескольких местах.
В мгновение всё было кончено. Он никогда больше не переступит порог этой квартиры. И даже не позвонит.  Надо подумать, как расстаться, избежав
подробных выяснений. 
Да, не удивляйтесь, для меня её неверное ударение тот же «дегтярёвский клоп».

Не всем дано так радоваться любым проявлениям жизни, как англичанину
Джону Донну (Donne).  Мне всегда нравились его отношение к жизни и его стихи.
(Есть у меня замечательная подружка – как она его переводила.)
            
                БЛОХА.
Джон  Донн,  перевод  И.  Бродского.
                1.
Узри  в  блохе,  что  мирно  льнёт  к  стене,            
В  сколь  малом  ты  отказываешь  мне.               
Кровь  поровну  пила  она  из  нас:
Твоя  с  моей  в  ней  смешана  сейчас.               
Но  этого  ведь  мы  не  назовём               
Грехом,  потерей  девственности,  злом.               

Блоха  от  крови  смешанной  пьяна,               
Пред  вечным  сном  насытилась  сполна,
Достигла  больше  нашего  она.               

                2.
Узри  же  в  ней  три  жизни  и  почти
Её  вниманием.  Ибо  в  ней  почти,
Нет,  больше  чем  женаты  ты  и  я.
И  ложе  нам,  и  храм  блоха  сия.
Нас  связывают  крепче  алтаря
Живые  стены  цвета  янтаря.

Щелчком  ты  можешь  оборвать  мой  вздох,
Но  не  простит  самоубийства  бог.
И  святотатственно  убийство  трёх.

                3.
Ах,  всё  же  стал  твой  ноготь  палачом,
В  крови  невинной  обагрённым.  В  чём
Вообще  блоха  повинною  была?
В  той  капле,  что  случайно  отпила?
Но  раз  ты  шепчешь,  гордость  затая,
Что,  дескать,  не  ослабла  мощь  моя.

Не  будь  к  моим  претензиям  глуха:
Ты  меньше  потеряешь  от  греха,
Чем  выпила  убитая  блоха.
                музыка   октябрь  1988. 
 
Думаю, имею право, вставить их (стихи Донна) в свой текст.
Я ведь к нему такой музон дорисовал.
И, оказывается, четыреста (400) лет не помеха для творческого общения.
Отметить, правда, надо, что толмач, связующий нас, искусный – Иосиф Бродский. 
Обратите внимание, сам он (Донн) блоху не давил.
Но, может быть, в те времена без блох и спалось как-то не так!? (Неожиданность.)

Ущерб моего следующего  неудачника (потерпевшего? пострадавшего?), конечно, менее существенен,  как в возможном материальном, так и в присутствующем моральном плане.  Такое же  быстрое, внезапное, аварийное завершение романа,
но роман – то, в данном случае, курортный.   
Анапа, разгар лета.  Московские музыканты (одна не очень известная, но интересная, оригинальная группа), мои друзья, удачно договорившиеся
с руководством огромной туристической базы (речь идёт об официальном
выгодном контракте), совмещают, как было принято во все времена,
танцплощадку и другие, подворачивающиеся заработки с активным отдыхом.
Девочки при таком раскладе, как известно,  возникают сами собой непрерывными вереницами, цепочками, очередями.  Часто готовыми группами подружек, что, естественно, очень удобно для рок–группы.    
Бас – гитарист, Юра Хипура  (ой, боюсь, боюсь – это же он сам придумал для себя псевдоним, видимо от Uriah Heep,  но рискну…всю жизнь, без сбоев, нюансов и моментов, хорошо к нему отношусь), парень симпатичный,  прекрасно физически развитый, умный, весёлый,
в общем, с исчерпывающим набором необходимых и достаточных качеств,
замечает (подбирает) в очередном заезде вполне подходящую и весьма привлекательную кандидатуру.  Соблюдая все  установленные правила приличия, после обязательной прелюдии в виде «кафе с сухим» и приглашения на собственный концерт, назначает свидание на поздний вечер. Раньше не может, работа есть работа.
Во время продолжительного танцевального  вечера (официально – после ужина до двадцати трёх (23.00.))   то и дело подаёт ей смешные сигналы, говорит что-то персональное в микрофон и чаще обычного снимает гитару, чтобы потанцевать.
Уже значительно после полуночи (00ч.00м.) она оказываются в Верхнем городе, неподалёку от маяка.  Во многих городах, а уж в приморских обязательно,
есть такие широкие бульвары – парки, с укромными уголками и упрятанными
в зарослях скамеечками.  Они уже целовались, идут обнявшись, поэтому, заметив удобное во всех отношениях местечко, молодой человек решает, что настала пора присесть, а потом и прилечь.  И вот он уже уверенно тянет девушку к замеченной, 
как будто умышленно поставленной для них в кустах скамейке. 
В этот момент он даже не говорит ей ничего и почти не ощущает сопротивления. 
И вот оно – место привала.
Но тут внезапно происходит совершенно непредсказуемая развязка.
Я, собственно, знаю названия приёмов самбо, но в данном случае, как вы понимаете, совершенно не имеет значение, какой конкретно из них был применён.   
Он летит вверх тормашками, кувырком,  и заботливо подстрахованный профессиональной рукой почти не ударившись, плюхается  на газон.
(Ну, типичный мешок, сами знаете с чем.)
Мгновенно вскакивает (повторяю, он совсем не ушибся) и максимально быстрым шагом (бежать никак нельзя)  удаляется от места происшествия.
Она семенит за ним. Она извиняется.  Она что-то сбивчиво объясняет.
Она просто пошутила.  Но он непреклонно продолжает своё движение, вниз,
поближе к городскому песчаному пляжу, где они и обитают.
Извинения и объяснения становятся всё громче и настойчивее, дело доходит до стенаний и рыданий.  Но  он по-прежнему молча и упрямо стремится к своей цели – железной пружинной кровати в зелёном щитовом домике.
И чем ближе они к турбазе, тем больше свидетелей этой малопонятной сценки на быстром ходу. Те, кто бывал, вспомнят, что их маршрут проходил через самый
центр города.  Только чудом не повстречав милиционеров, дружинников и добровольных, пьяных заступников огни влетают на территорию и он, не мешкая, прячется  за дверями и под одеялом. Она ещё пытается что-то прокричать сквозь окна и стены,   но обитающий здесь же ударник, гораздо более простой в общении Тимоха (да, да – тот самый Тимоха), не желает ничего выслушивать и выяснять,
и предельно быстро и доходчиво объясняет ей, что она мешает ему спать.
Она вынуждена удалиться, впрочем, не туда, куда отправлял её наш с вами хорошо знакомый барабанщик.
Инцидент исчерпан?  Исчерпан… до утра.   

                66 Москвее некуда.  Тонкая психическая организация.

После завтрака появляется  целая делегация переговорщиц.
Ребята тоже почти все присутствуют.
Но стороны представлены только вторыми  (2) лицами.
Самих фигурантов никто не видел с самого рассвета.
Ситуация начинает проясняться.  Девочки всей компанией учатся
в Высшей Школе Милиции. Но не это основное, даже самое неважное.
Они из общества «Динамо», тренируются в редкой, да что там, редчайшей
секции.   Тогда только-только зарождались спортивные женские единоборства.   
Запланированный поход в направлении Абрау-Дюрсо, часть их летнего сбора.
Общефизическая подготовка.   А она, виновница переполоха, просто лучшая,
уже успевшая стать чемпионкой в практически ещё неузаконенной спортивной дисциплине – женское самбо.
Юра ей очень понравился. Она серьёзно разговаривала с тренером,
просила оставить её на базе, и тот почти согласился. И вот беда.
Она, действительно, просто пошутила. Все согласны – неудачно.
- Ещё и всем рассказала, дурёха – замечает неожиданно самый мудрый Тимоха.
И опять все согласны.  Договариваются ни в коем случае не смеяться
и окончательно всё уладить на неизбежной вечерней встрече, на танцплощадке.
А сейчас надо их обоих найти.    
Но встретиться с  динамовскими самбистками ребятам уже не пришлось.
Не пришлось им и устраивать поиски.
Они явно недооценивали своего главного администратора (эти функции,
как и все остальные организационные и управленческие в ансамбле успешно совмещал с бас-гитарой сам Юра Хипура.) 
Очень скоро он появился  и абсолютно спокойным тоном объявил,
что они на несколько дней перебазируются в дельфинарий, где будут аккомпанировать какому-то феерическому представлению.
В то же мгновение они увидели въезжающий на территорию большой автобус.
Вернувшись через три (3) дня, как раз к субботним «большим танцам», группа узнала, что девочки  из «Динамо» благополучно и в полном составе отбыли
в пешее путешествие.  Затеянная ими вместе с такими же  добрыми подружками отвергнутой девушки  уморительная разборка не состоялась
Им оставалась только протрепаться об этом в Москве.
Что они все по очереди (даже включая «мудрого» Тимоху) и сделали.
И я услышал этот рассказ несколько раз, их было пятеро (5),  в разных  вариантах.
В свою очередь, и я не сдержался и спросил обо всём напрямую.
Правда, выбрав исключительно подходящий момент (он, будучи здоровяком, естественно, помогал мне с переездом),  и проявив всю свою дипломатическую сноровку.  Его короткое и простое объяснение не испортило бы никакого текста.
Он сразу всё понял. Конечно, простил дурочку. Контролировал ситуацию и выстроил всю последующую цепочку событий.
Но возобновить контакт просто не мог.
- «Что же делать? Я человек тонкой психической организации». (Цитата.)      
У меня, опять из соображений такта, был готов для него встречный рассказ.
Я, конечно, его отбарабанил, но он уже был не нужным.
Здесь, он, пожалуй, уместнее.
У нас в классе, то есть ещё раньше, когда о женских единоборствах
и речи не было, как ни странно, тоже была девочка, которая могла сделать
подсечку или какой-нибудь переворот не только на физкультуре, но и на ритмике.
Папа её, соответствующий государственный тренер за неимением сына 
учил всему дочь.   Но наш случай, конечно, совершенно, иной.
Во-первых (1) мы все знали об этом её умении. (Никаких неожиданностей.)
Во-вторых (2) мы зачастую сами делали провоцирующие движения, получая
двойное (2) удовольствие.   
В-третьих (3) ей совсем не всегда сопутствовал успех. Папа её работал
совсем рядом, и ей приходилось, быть особенно старательной именно
с его учениками.
И, наконец, в-четвёртых (4), всё это была возня малышей. Как только её папа увидел, что ей уже нельзя играть в такие игры с мальчиками, он немедленно прекратил их очень простым образом – дал строгие указания тем самым своим многочисленным ученикам.    (То есть, была соблюдена своевременность.)
Да, вот что сбивает – несвоевременность.
Я хорошо понимаю Хипуру.  Нападение без предупреждения. Применение
несанкционированного оружия. Обманутые ожидания. Неожиданный срыв планов. Облом!
Но он не стал ничего объяснять. То есть, не дал противной (а уж такая ли противная она была)  стороне последнего шанса.
Вот и у меня случилось практически то же самое.  Надеюсь, вы не будете считать мои аналогии притянутыми за уши, искусственными.
Но прежде чем вернуться на злополучную Трубецкую, я должен поделиться с вами весьма приятной и достаточно редкой для моего повествования информацией.
В отличии от многих моих персонажей,  Юра Хипура живёт и здравствует.
Я прямо сейчас буквально любуюсь его не очень старой фотографией.
Седобородый, но подтянутый, с неразлучным басом на правую руку, перед накрученным пультом, на котором простой листок, наверняка, с только возникшим креативом.   
Да, психологически я оказался ровно в такой же ситуации. Против меня был применён изощрённый запрещённый приём. И мне ничего другого не оставалось, как сделать крутой вираж и «выйти из боя».
Но ровно через две с половиной (2,5) минуты (дорога с работы давно тщательно измерена и прохронометрирована) уже под своими балконами, я понял, что должен, просто обязан был поправить, а лучше сказать несколько слов о знатной и славной русской княжеской фамилии.  Я не дал ей никакого шанса.
А вдруг она просто оговорилась.
Да, просто оговорилась. Но тогда это оговорка «по Фрейду».
Разве возможен с такими компромисс.
Разве можно с чужими договориться хоть о чём-нибудь сугубо нашем. 
Они существуют как бы параллельно.
Вот оно решение. Заложено в самой физике.
Параллельные миры сосуществуют рядышком, несомненно, подпитывают
друг друга, но изредка, что уж тут поделаешь, оставляют при соприкосновении болезненные заусенцы.
Поэтому, влетев домой, я не нырнул, как Хипура, под одеяло, а уселся за письменный стол и записал:
               
                ПУСТЬ.
Как на Комсомольском, угол Трубецкой,
Сербы дом растят, и уже не та
В окнах панорама, и не тот настрой.
Нынче застят Кремль, завтра – храм Христа.
Помню: были Кочки у московских Луж.
Жил повсюду здесь, аж в пяти дворах.
На реке, да в Центре благодать да глушь.
Знаю, что давно.      Будто бы вчера.
Раньше все высотки видел с высоты.
Лихо норовят всё загородить.
Жаловаться грех – годы не пусты.
Правда, всё равно ёкает в груди.
Кто – то туда въедет?  Смотрит пусть в окно.
Выше наших крыш пусть живёт народ.
Только пусть признают. Вспомнят пусть одно:
Трубецкой был князь – не трубопровод.
                5.6.2001.               

Видите, я как бы соглашаюсь с их пришествием.
Разрешаю им расположиться в непосредственной близости.
И при этом не ставлю никаких невыполнимых и неприемлемых условий. 
Из сегодня.  Осматриваясь с балконов, констатирую, они в моём разрешение абсолютно не нуждались. Быстренько огородили, и всё тут.
Впрочем, я и тогда понимал, что пишу своё стихотворение, прежде всего для самоуспокоения. Использую поэзию, как метод самовнушения. 

В моём рассказе о фамилии, об усадьбе отсутствуют пока
восемнадцатый  (XVIII) и двадцать первый (XXI) века.
Исправляюсь.
Как раз в середине восемнадцатого (XVIII) дом построил  Никита Трубецкой.
(Он был очень  большой начальник.)
Таким образом, строение было одним (1) из самых старых деревянных в городе.
И, следовательно, одним (1) из редких  не сгоревших при Наполеоне. 
Но в начале нынешнего двадцать первого  (XXI) века, в апреле  две тысячи
первого   (2001) он всё-таки чуть подгорел.
(Моя пятнадцатиминутная (15) знакомая усадьбы не увидела, она как раз
была вся замотана зелёными бннтами.)
Последовало незамедлительное решение московского правительства:
«Воссоздать памятник из несгораемых материалов».   
Наши строители очень быстро, когда хотят, умеют осваивать средства.
В мгновения ока выросла бетонная коробка, её немедленно оштукатурили
под оригинал.  А вокруг появились во много раз превышающие матку пристройки, как и полагается, с подземным гаражом.
(Под Кокоревским – Морозовским сквером тоже гараж.)
А у меня появилось контрольное стихотворение.
   
     ДОМ ТРУБЕЦКИХ. 

Дом Трубецких мешал.
Загромождал ландшафт.

Дом Трубецких под пресс.
Здесь, говорят, бывал
Пушкин. Каков нахал.
Наш тормозит прогресс.

Дом Трубецких в отвал.
Очередной лужок
Гладит наш утюжок.
Наша грядёт Москва.

Дом Трубецких угас.
Выдворим всех дворян.
Глазки у нас горят.
Шествует новый класс.

Дом Трубецких снесли.
Ходим по головам.
Мы не оставим вам
Пяди родной земли.

Дом Трубецких не в счёт.
Память временщика,
Как облака, легка.
Всё продаёт в улёт.

Правильно! Расчищай!
Чувства гони взашей.
Около размещай
То же, что и в душе.

Дом Трубецких, прощай!
                3.7.2002.

Вдруг представилось: сидит себе цензор из старых, вылавливает намёки.
В любом тексте найдёт блоху, подкусывающую хозяев жизни.
А нет клопов и колорадских жуков, так  часто по неведомым, нераспознаваемым
вовсе причинам, запишет самую что ни на есть работящую пчелу во вредные насекомые.   Здесь такое провоцирующее словечко просто в глаза бросается.
Лужок. Не скрою, писал – понимал, что тычу своей «фигой» в мэра.
Но, поверьте, и тогда, и сейчас считал главным словом в короткой строчке   
«Очередной лужок» первое (1).
По-прежнему разрешения на разрушения в порядке исключения  почти всего
без исключения возникают регулярно.
И своевременные пожары становятся  всё более своевременными.
А что делать, проводку-то тянули ещё для «лампочки Ильича».
И если, всё-таки, соглашаются на согласования (опять-таки по каким-то внутренним, тайным причинам), то в качестве компромисса предлагаются сублимации и муляжи.   

                67 Москвее некуда.   Поперёк Трубецкой.   

Тогда, летом и осенью две тысячи второго года (2002) года, как я уже отмечал, строители были чрезвычайно шустры.  И я, проходя мимо, практически, ежедневно
мог наблюдать за развитием событий. Легко угадывалась и общая идея.
Так сказать, концепт.   И я, конечно, что-то записывал, отмечал для себя.
Сегодня пересмотрел свои записи, некоторые готовые уже строчки, и у меня вдруг возникло желание дописать их спустя двенадцать с половиной (12,5) лет.
Ведь мне сразу пришла в голову мысль, что
         здесь не хватает чучел князей Трубецких.

Вот дом – фантом. Вызывает фантомные боли.
Что-то родное должно здесь расти, и росло.               
Но прозвучал приговор трибунала: «На слом!».
Мемориальные доски в распыле, в расколе.

Мерзость прикрыта рисунком усопшего дома.  _
Монстр растёт, возвышаясь над воспоминаньем.
И разрушает сознанье реальность иная.    
Облик такой же  – сигналы  душе не знакомы.

Тот, кто даёт разрешение на разрушенье,
Знай, рукотворное, бренное можно снести.
То, что внутри никогда уже не обрести.
Так возрастает и множится опустошенье.

Душу бессмертную не укрепить арматуре.
Не возвратится туда, где в неё наплевали
Что-то зовущее «в завтра» возникнет едва ли.
Пусть бухгалтерия, пусть все заборы в ажуре.

Здравствуй, муляж, сотворённый с особым цинизмом.
Надо смириться, не вечно же выть от тоска.
Что ж, не журавль – золотая ручная синица.
Жаль, не хватает здесь чучел князей Трубецких.
                2002.  18.2.2014.

 А вы знаете, это первые (1) стихи написанные специально сюда.
Значит ли это, что даже не совсем осознанно для меня, рукопись (компьютеропись) становится всё более значимой.  Конечно, да.  Тенденции к самоуправляемости, набирающего объём и мощь, текстового материала давно и очень многими замечены. Есть и совсем простое, банальное объяснение. Чем толще пачка, тем тяжелее её нести, и тем обиднее её потерять.  Понятный вопрос.
Тяжелее с тем, что пока отсутствует, что только собираешься использовать.
Проще всего писать о будущем. Оно совсем не сопротивляется. Создаётся впечатление, что любая твоя выдумка не только будет принята читателем,
но и вообще сбудется, состоится, станет реальностью.
Из этого я сделал вывод, что его, действительно, не существует.
Нет, ровным счётом, ничего перед наконечником нашей «стрелы времени». 
Господь или природа, как кому угодно, оставляет за нами безусловное право выбора. Отсутствие будущего легко истолковывается с позиции любого мировоззрения.
Вот, к примеру, пресловутое «бытие определяет сознание». 
Есть ли бы, сколько-нибудь присутствовало, то сколько-нибудь
(с понятно вычисляемым коэффициентом)   и давало о себе знать.   
А как же предчувствия, сбывающиеся предсказания, предупреждения Господни.
Тоже вписываются в концепцию.   Настоящее ведь не мгновение.  (Интервал.)
Оно имеет некоторую продолжительность.   И часть этого интервала та область повышенного давления, то уплотнение, которое неизбежно возникает перед любым движущимся объектом в любой среде.  Наш интервал – наши знания (гипотезы, прогнозы, предсказания, предвосхищения).  А «за» нашего времени нет.
Время, вообще, внутренняя характеристика объекта. 
Настоящее оказывает просто яростное сопротивление.
Есть, конечно, объективный фактор.  Я уже упоминал, где-то в самом  начале
об умном дядьке Гёделе,  как раз в связи с проблемами адекватного описания.
И я, находясь внутри настоящего, являясь очень маленькой (ни за что не напишу «ничтожной») его частичкой не в состоянии ни составить полный список его параметров, ни, тем более, оценить качественно и количественно.
Но я не пытаюсь претендовать на полноту.  Огромное число окружающих   
меня подсистем, корпускул настоящего  позволяет без всяких усилий находить объекты, достойные внимания и описания.  Но настоящее тем непрерывно и занимается, что непрерывно переставляет их с места место, перекрашивает их,
и, вообще, делает с ними всё, что угодно. Уследить даже за вполне ограниченным количеством предметом его жонглирования – «архисложная задача».
Наверное, поэтому писатели и читатели предпочитают фантастику, детективы, женские романы… список легко длится, всё то, что поддаётся схематизации, реалистическому описанию. Нет более ирреального направления, чем реализм.
Как любили повторять мои друзья Одинаковые, которые непременно ещё появятся (и далеко, не они одни (1):
«Жизнь – самое интересное кино».
Но есть ведь и многое, что позволяет справляться с возникающими проблемами.
Мы с настоящим современники и хорошо понимаем друг друга.
Оно, вообще своё в доску, с ним часто легко сговориться.
И главное, оно ведь меняется на пользу тексту, даже чаще, чем во вред.
Вот вам насущный приятный пример.
Помните, меня волновала судьба скверика недалеко от моего института.
В который раз (1) повторюсь – не просто так я около него остановился.
Во второй (2) половине (1/2) жизни редко случалось бывать в тех краях,
и всегда находил время, подгадывал маршрут, замедлял темп, осматривался,
а у морозовской лесенки, не просто останавливался, поднимался и отправлялся
в правый верхний уголок сада.  Вот почему я так задёргался, узнав о замке на калитке и так обрадовался народным борцам с заборами и запорами.
Несколько страниц тому назад, я уже надеялся, что местные уже справились.
Но успокоение не приходило.  И я позвонил.  Я знаю многие институтские телефоны.
И вот тот самый случай, когда настоящее радует своей динамичностью.
Мне сообщили – я отстал от жизни, народ уже давно победил, изгнал из сада захватчиков. Ну, гараж, конечно, не зарыли. (А я, в принципе, не против подземных гаражей. В моей жизни случилось так, что три (3) из них мне даже нравились.)
Но почему же всё-таки мне всегда нравилось заходить в садик на спуске. 
Должен вам признаться, что причина тут эгоистичная, личная, не совсем приличная.
Ну, вот опять заявляется та, которая недавно нашлась в Интернете,
та, которая  в  шести тысячах ста пятидесяти двух  (6152) милях отсюда,
та, которая почти забыла уже русский язык,
та, которой я опять повторяю: «Не здесь я тебя намечал».
Но разве ей запретишь. Разве я могу ей запрещать.
Она когда-то любила меня, и умела любить.
Говорят, тянет на место преступления.  Но не ждите чистосердечного признания.
Нет, само признание, и вполне чистосердечное я вам выдам.  Да только не в преступлении. Не было и намёка на преступления, не было даже факта нарушения общественной морали.  И для нас-то двоих (2)  тот эпизод в облаках сирени 
был, я бы сказал, «нормальным», сценкой из «ролевой игры».
Но просто, то, что для нас было «нормой»,  вовсе пропущено в жизни у достаточно большой части населения.
А зря, меньше было бы маньяков, насилия, разводов и несчастных семей.
Больше бы любви и детей. 
Весь  рассказ  о  наших отношениях уже через полчаса после знакомства
и все два (2) года – это ведь в основном «кино для взрослых».    
Уж очень задорная и горячая была.
И я всю жизнь такой – мне показывать не надо, мне дай потрогать.
А кино смотреть – то же самое, что в щёлку подглядывать.
Вот мы и не смотрели, а делали.
Я и сейчас так думаю: что естественно, да ещё с  взаимным согласием
и удовольствием, то и не стыдно. 
А у неё, матроны, с двумя (2) уже замужними дочками, кажется, возникли колебания, сомнения.  С одной (1) стороны – невероятно важные воспоминания,
ведь это со мной она училась быть счастливой и дарить счастье.
С другой – даже самые близкие люди (и часто они в первую (1) очередь) могут 
неправильно понять.
Вот и приходиться мне успокаивать её в переписке:
«Про книги не волнуйся.  Нигде нет имён.  И книги всё равно сочиняются.
В них даже правда считается выдумкой».
И ходил я туда, не часто, вовсе не для того, чтобы представить и возбудиться,
а совсем даже наоборот – вспомнить и успокоится. Понятно, наверное, почему.
Жаль только, что сирень не подделаешь. Какая натура пропала.
Вдруг какому-нибудь режиссёру придёт в голову «делать кино».
Они от таких сцен не отказываются.  Закажет в сценарии – не вопрос.
Да только местечко такое убедительное не просто будет отыскать.
Постарели мы с той эмигранткой, но книга-то о ней только усилилась,
обрела второй (2) временной пласт.
А теперь, цыц, спрячься, появишься всё-таки там, где я наметил.       
Самое сложное – писать о прошлом.
Наитруднейшая задача.
Та видимая лёгкость, с которой политики, историки, писатели трактуют его
в угоду своим сегодняшним интересам, весьма обманчива. 
В этом несложно убедиться, если расширить диапазон рассмотрения до момента завершения цепочки результатов любой конкретной  социально-опасной лжи.
«Социально-опасная ложь» - мне хочется, чтобы мой простой и понятный термин проник повсюду, вплоть до статей уголовного кодекса.
Прошлое, несомненно, никуда не исчезает и в полном объёме, от той самой точки отправления нашей стрелы времени, присутствует в сегодня.
Оно очень обидчиво, мстительно и коварно.  Его методы и приёмы не понятны,
и даже не известны,  нам. Оно ещё может простить (кстати, тоже не во всех случаях) беллетристическую щекотку, но, рано или поздно всегда карает любую попытку корыстной вивисекции. А способности его к регенерации просто безграничны.
Мне совсем не хочется ссориться с прошлым. Даже с тем крохотным его кусочком, который называется моей памятью.  Не раз (1) уже в своём повествовании упоминал, что память почти то же, что и личность. Зачем же мне  себя коверкать.
Я стараюсь быть точным. Наверное, и поэтому  внимательно проставляю даты. 
Итак, я исчерпывающе объяснился по поводу показавшей поначалу мне абсолютно немотивированной «остановки текста».  Сейчас я думаю совершенно по-другому.
Длительная пауза была просто необходима  и предопределена.
Надеюсь, вы согласитесь – я правильно сумел, её использовать.
А сюжетная остановка ненадолго возвращает меня в тысяча девятьсот семьдесят первый (1971) год.   Тогда вновь открывшаяся двойная (2) станция «Площадь Ногина» (ныне «Китай – город») разделила наших студентов, преподавателей и сотрудников института на две (2) примерно равные группы, и некоторым образом разгрузила трамваи на Бульварном кольце.   Я и сам частенько пользовался крутым спуском к Солянке.  Ведь отсюда легко прокладывались маршруты и на Профсоюзную с Ленинским,  где к тому времени  сконцентрировались главные мои друзья, и к бабушке с дедушкой через «Пролетарскую», и даже домой, на Фрунзенскую набережную с приятной прогулкой по Нескучному саду и Андреевскому мосту.
Но важное для моего рассказа, конечно, не то, какую роль играл ничтожный по сравнению с миллионными (1000000) пассажирскими ордами   контингент нашего самого маленького в Москве высшего учебного заведения, а то что новые станции сделали Восточный бар гостиницы «Россия» легкодоступным, наполнил его людьми, и, в связи с этим, мы с Серёжкой Левисом перестали его посещать.
Я опять смотрю на отложенное полгода (1/2) назад фото.
Если бы оно было сделано, лет на пять (5) раньше, в семидесятом (70), например,
то вполне могло запечатлеть и нас. Мы бывали здесь часто.
А что, вот этот парень, в кримплене, за вторым (2) от фотографа столом, очень на меня похож.    И костюм аналогичный у меня был, как раз тогда,
в семьдесят пятом (75).  А «парень в фас» - ну, чем не Серж.
И антураж.  К примеру, на переднем плане пачка сигарет «Ту-134». 
Мне на всю жизнь запомнилась  дата - шестое сентября  тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года (06.09.1967.)
Первый (1) полёт одноимённого самолёта и моё первое (1) посещение пивного бара. Замечательная, знаю,
Павелецкая пивная.    
Я тогда не курил, но вокруг курили все и в сигаретах я разбирался.
Болгарские были в моде.
Похожая пачка ещё у «Стюардессы» (по-нашему – стерва).
Но мне не надо увеличивать фотографию, и рассматривать вблизи.
Белый низ. Это точно «Ту» (смерть на взлёте). 
И те самые тумблера на столах, за которые я зацепился.
И наличие посетителей – вот что выглядит для меня необычно.

                68 Москвее некуда.  Снизу видно всё.

Я вдруг представил,  что случилось с нашим тихим уголком ещё через год,
когда к выходцам с «оранжевой»,  Калужско-Рижской  линии (она появилась
в тысяча девятьсот семьдесят втором (1972)), добавились боевые пресненские и таганские, «фиолетовые».   Сначала, в середине декабря семьдесят пятого (75) заработала перемычка    «Баррикадная» — «Китай-город» (тогда «Площадь Ногина»).  А потом, под самый Новый, семьдесят шестой (76),  пристегнулись и длиннющие  северо-западные шланги  «Октябрьское поле» — «Планерная».
И полилось – покатилось.
Надо же, ей скоро сорок (40) лет, Ждановско-Краснопресненской линии. 
Ныне, конечно, — Таганско…).
Мне не нужно проверять даты по справочникам.   Именно тогда я и работал
в лаборатории электрокоррозии службы электроподстанций и сетей московского метрополитена.  Именно тогда, осенью семьдесят пятого (75) я, вместе с коллегами, прошёл обозначенные участки пешком, по тоннелям, под землёй.  И не раз (1).
Периодически мы останавливались, и проводили определённые должностными инструкциями замеры. И давайте, я не буду здесь распространяться на тему
«что такое блуждающие токи».   Мне, вообще, сейчас не следует перемещаться в этот период,  углубляться в «моё метро».  Слишком глубокое может случиться погружение.  Но одну (1) заманушку поставлю.
Вы, наверное, слышали о «станциях – призраках».   О них много писали и пишут.
Пытаются интриговать читателя, но как-то всегда одинаково неинтересно.
И, конечно, самой упоминаемой стала вдруг сбросившая с себя призрачный статус пристадионная станция «Спартак».  Правда, в данном случае, надо говорить –
пристанционный стадион.  Тогда она называлась «Волоколамская». 
И её, вовсе не призрачное, а абсолютно реальное подземное существование, наверняка сыграло определённую роль в выборе места для футбольного строительства.  А  знаете, я ведь ещё не видел её ожившей.
Вообще, психология восприятия (как и вся психология) штука весьма забавная
и чрезвычайно занимательная.   Очень многое, да, пожалуй, что всё, зависит от «точки и обстоятельств съёмки».
Когда поезд как бы заполняющий собой туннель, вдруг внезапно  выскакивает
в другой объём, причём не в привычное великолепие московских подземных вестибюлей, а в мрачную пустоту, когда меняется звук, свет и сам воздух в вагоне,
некоторые пассажиры могут, конечно, испытывать некий дискомфорт, волнение,
а, с непривычки, даже и страх. (Это, естественно, не про тех, кто проезжает здесь,
как минимум, дважды (2) в день.)
Абсолютно противоположные испытывали тогда мы. 
Катишь, катишь тележку с приборами по бесконечному (;) нудному тоннелю,
давно уже была «Щукинская»,  вот и под каналом прошли, там обязательно капает, не перепутаешь, когда ещё «Тушинская»,   и вдруг платформа, обзор, весёлое эхо.      
Тут и встретить кого-то можно, шуточками обменяться.   
Хорошо!  А тут ещё и смене скоро конец, метров через восемьсот (800).
       
      СНИЗУ  ВИДНО  ВСЁ.

Снизу  видно  всё.               
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.

                1.
Я  торгую  цветами  в  метро,               
А  метро - это  свой  мирок.               
Как  известно,  текст  подземелья               
В  тексте  города  между  строк.               
Я  умею  молоть  чепуху,
Но  скажу   вам  как  на  духу:
Что  творится  в  котлах  котельной,
Знать  не  знают  там  наверху.

Снизу  видно  всё.
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.

                2.
Каждый  день  прилетают  шмели,
Ну  откуда  они  взялись?
Не  фурычит  живой  приборчик,
Загоняет  их  вглубь  Земли.
За  потоком  критических  масс
Наблюдаю  я  каждый  раз.
Люди  сами  наводят  порчу
И  вдыхают  свой  мерзкий  газ.

Снизу  видно  всё.
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.

                3.
Подерётся  с  женой  -  итог:
Покупает  роз  целый  стог.
А  мальчишка  -  машинный  мойщик
Каждый  вечер  берёт  цветок,
Исправляя,  наверное,  то,
Что  папаша  его  никто.
Есть  газетчик  -  приятный  Мойша,
Это  бартер:  бутон  -  листок.

Снизу  видно  всё.
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.

                4.
Доктор  всех  наук,  пенсионер,
Полон  шарма,  ума,  манер.
И  хозяйка  моя  сказала,
Что  повысит  зарплату  мне.
Вижу  весь  суматошный  парад,
Вижу  я,  как  стекло  "вчера",
Вижу,  как  прорастает  "завтра",
Знаю,  как  его  топчут  в  прах.

Снизу  видно  всё.
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.

                5.
Есть  час-пик,  есть  и  час  червей,
Не  зевай  -  подавай  живей.
Все  мимозы  и  незабудки
Раскидай  по  сердцам  людей.
Я  торгую  цветами  в  метро.
Для  других  работ  вышел  срок.
Но  ещё  я  с  людьми  побуду,
Перед  тем  как  улечься  в  гроб.

Снизу  видно  всё.
Конечно,  снизу  видно  всё.
Всё  стекает  вниз.
Конечно,  всё  стекает  вниз.
                20.10.1998.

Вроде бы, не по теме песня, но не написал бы её никогда, если бы «внутри» не был.
А ещё у меня, дружочек.  Так у него, прямо-таки призвание такое –
торговать цветами в метро. Дойдёт ли до него, до Воробья.
Хотелось бы.   Его до сих пор на «Арбатской» помнят.   

Впрочем, по собственным ощущениям, здесь меня никуда не увело.
Я просто вас чуть-чуть информировал, чуть-чуть развлекал, что вполне допустимо.
Спокойно – нет неверно, с трепетными воспоминаниями, но уверенно перемещаюсь в осень тысяча девятьсот шестьдесят восьмого  (1968). 
Даже, теперь, две (2) жизни спустя, мне трудно оценить все те катастрофические
(а как их ещё назовёшь) изменения случившиеся во мне и вокруг.
И как бы всё было, если бы…
Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.
И эта максима,  определённо относится не только к глобальным общественным процессам.  Личная история, биография подчиняется тем же правилам.
Мне показались верными мои строчки из миниатюры «Объявление 2» по поводу малозначительного, но весёлого и ёмкого эпизода из самого начала второго (2)
моего курса.  Не постесняюсь себя процитировать:
«В начале второго (2) курса я по инерции пытался продлить нормальное течение обучения…  Но всё уже изменилось, моё «счастливое дневное студенчество», столь памятное и светлое для абсолютного большинства испытавших и миллион (1000000) раз воспетое всеми видами искусства, закончилось ещё летом, в стройотряде, с аварией мамы…»    Не полностью.  Думаю, правильно будет заменить слово «обучение»  словом «жизнь», и далее тоже расширить.
Так: «я по инерции пытался продлить нормальное течение жизни, но моё лёгкое молодое бытие…» и далее по тексту.
Друзья были весьма изобретательны, постоянно извлекая  меня из меня.
Многие по-настоящему помогали. 
Хуже всех оказались как раз (1) самые близкие, те, учились со мной в одной (1) группе, жили летом в одной (1) палатке, видели всё.
Привыкшие к моему постоянному доминированию, они оказались не готовыми
ни поставить плечо, ни поддержать под локоть. Именно эти, особенно двое (2), позиционирующие себя, как самые близкие и в дальнейшем в основном вредили и подталкивали, не всегда бессознательно.  Узнались?
Согласитесь – я терпел, не мстил, прощал.
Если бы вы знали, какими мелкими и смешными казались мне ваши козни по сравнению с тем, что мне пришлось тащить на себе.
Недавно, совсем недавно, вспоминали обо всём с мамой.  Да, да она жива, но, естественно,  не очень здорова. 
И как-то всплыла забавная деталь нашей семейной беды.
Среди всех разноплановых и разнокалиберных потерь, была и вкусно – материальная.  Узнав от Кисы, что нас не очень внятно кормят
(Киса, ты не виновен, я тебе сам давал инструкции, что говорить),
мама везла нам в стройотряд - спортлагерь   полную машину жратвы.
Старики (профессор, генерал, директор, председатель ассоциации) вспомните:
моя мама навсегда разбилась в автокатастрофе, когда везла нам еду. 
Только не обижаться.
Не напрягаться. Как и всю свою жизнь, я без счетов, без претензий, без обвинений.
Мне только очень интересно (профессионально, наверное), случалось ли вам
хоть  когда-нибудь думать о том, как тогда одна (1) беда потянула за собой другие?
Как (и какими) вы мне были тогда  нужны?
Удивляет ли, радует ли вас, что я жив и успешен?
Или вы никогда не вспоминали, не думали обо мне?   Это ваше право.
Или вы уверены, что моё участие в вашей жизни абсолютно ничтожно?   


                69-72 Москвее некуда.  На Фрунзы своя.   

                69 Москвее некуда.   Терминал – любимая остановка.

Да, я порой, или даже часто  бывал совершенно невыносимым.
Но именно тогда жизнь начала со мной свой длительный и убедительный
курс по овладению основами терпения. 
Видимо, мой случай не был вами воспринят как сигнал к включению. 
Хотя  убеждён, что в последствии вам всё равно пришлось учиться делать
что-то вопреки своим инстинктам.
Надеюсь только, что «ваши университеты» были не столь мучительны.
А вот и ещё одна (1), возможно, главная индульгенция.
Никто, буквально никто из тех времён, не смог пройти со мной весь путь
до решающих перемен, до «второй» (2) жизни.
И всё-таки были те, кто держался рядом и долго, и с пользой.
И среди них, конечно,  Левис.   
Серёжка, тот самый мой фантаст – соавтор.  У меня нет каких-то специфических резонов скрывать его фамилию.  И я называю его по кличке исходя из традиции, сложившейся по ходу этого повествования, а ещё и потому, и даже в большей степени, что ему всегда самому нравилось и подходило джинсовое прозвище.
Мне, кажется, что  и сейчас, студенты за глаза называют своего профессора также.   
Я,  кстати,  собираюсь опубликовать наш детский рассказ.
Он, конечно, не получит литературных премий.  Но и хулы не будет, уверен.   
Серёжа был со мной  тогда, когда долгие месяцы было неясно, выживет ли моя мама.  И следующей осенью, когда настал черёд  второй (2) серии,  уже моя больница, онкологический институт «имени Герцена Петра Александровича
(1871 – 1947), внука Александра Ивановича, одного из основоположников клинической онкологии в СССР; он, правда, несколько раньше СССР,
в 1907 сделал кому-то пищевод из тонкой кишки».   
Выдержка из моего многоцелевого  рассказа  «Ляги и Миги». Читайте! 
А сиюминутную историю «о тихом баре» следует начинать с географии.
Если открыть карту нашего города, найти и обозначить на ней три (3) точки
(называю:  стеклянные двери нашего института на Больом Трёхсвятительском,
тогда  Большом Вузовском переулке; Восточный вход в гостиницу Россия, карта, естественно, не новая; и, наконец, дом моего друга С.Л. на Котельнической набережной, через квартал от высотки, его тоже нет, и долгие годы декорация скрывает пустырь, где никак не начнётся строительство, говорят, берег возражает – съезжает, а раньше дома как держались?), и, затем соединить их между собой, получится идеальный равносторонний треугольник.
И на местности, несмотря на серьёзную холмистость и разрезающую водную преграду – Яузу, есть почти спрямлённые и одинаковые по расстоянию маршруты.
Две с половиной  тысячи (2500) шагов.  У Серёжки всё просчитано. 
«Давно путь шагами измерен» - это ведь я с него писал, это он ходил на вступительные пешком.  Восемнадцать (18) минут. При включении любого транспорта не менее двадцати двух (22).   Не туда едут, не там останавливаются.
Тем летом, шестьдесят шестого (66), он на год старше, была только прямая стремления к диплому, «Россия» ещё строилась. 
Но как только…
В общем, та оперативность, с которой вновь открытое заведение было внесено в наш список, говорит о том, что Левис определённо отслеживал процесс.
Впервые (1) вдвоём (2) мы поднимались сюда со стороны Москва – реки.
Длинный – предлинный пандус был ещё до конца не заасфальтирован, здесь работали дорожные работники и каток, которому, по-видимому, не просто было выполнять свои функции на склоне с виражом. Поэтому наверху дежурил тягач
с лебёдкой,  водитель которого, то включал её, подтягивая тяжёлую машину,
то отпускал каток вниз, виртуозно синхронизируя скорость.
То, как попал сюда этот тягач, было не совсем понятно.
Варианты и нашего пандуса, и противоположного, как раз (1) от площади Ногина, были абсолютно исключены.   Снизу они были перегорожены, заблокированы
толстыми бетонными  блоками – тумбами. Подъезд к подъезду был невозможен.
Тем не менее, на верху, у дверей стоял весьма заметный щит с англоязычной надписью «Bus terminal», что, конечно, означало, что именно здесь автобусу
должно высаживать прибывших, по преимуществу иностранцев.
Так Серёга его и назвал, этот крохотный бар на востоке «России».
Он просто указал на щит и произнёс только одно (1) слово.
- «Терминал».
Мы оба (2) неплохо (особенно он) знали язык, но нас совсем  не смутило,
что «остановка автобуса» по-английски  несколько проще  «bus stop».
Больше того, я и потом никогда, нигде не видел вывески «Bus terminal»,
и посему до сих пор не знаю, грамотно ли это.
Впрочем,  «Терминал» для нас навсегда стало названием бара, а не филиала автовокзала.
Справедливости ради, отмечу, что словари переводят «terminal» как
вокзал, конечная станция, что легитимизирует, признаёт, утверждает,
узаконивает ситуацию и тот синий щит.   
Знаю, что указанное заведение так потом и называлось в народе, но пусть мне покажут тех, кто знает почему.
Здесь, в этом месте мы выпивали с Серёжкой Левисом,  что, несомненно, было гораздо более  цивилизованно и существенно менее опасно для судьбы и здоровья,
чем многочисленные мои московские пивные, которые я, к сожалению,
так и не успел вовремя бросить.
Серёжка, помню хорошо, может быть третье (3) или четвёртое (4) наше посещение Терминала (или Терминаля?).  Мы тогда привели сюда Андрюшку Грачика.   
Представляешь, я впервые (1) упоминаю его в такой большой книге с уймой близких, и не очень, персонажей. Разве это справедливо? 
Официально, бар начинал работать рано, с десяти (10) или с одиннадцати (11) утра, но когда мы появились здесь, где-то к обеду,  весь свет был выключен.
Мы, было, растерялись, но заметили приоткрытую дверь в подсобку.
Бармен услышал нас и выполз наружу. Он подумал, что кто-то просто ищет туалет,
и был несказанно обрадован, узнав нас. Мы были уже знакомы. 
Игорь (там были ещё Вадик), оказывается, привык за три (3) недели практики,
что до шестнадцати (16.00.) можно просто спать.   
Они даже установили, что официантка – уборщица приходит к пяти (5) вечера.
Вот их имён я не помню.
Мы тогда долго-долго сидели вчетвером (4) вместе с воодушевлением согласившимся барменом. Вот тогда-то он мне и рассказал всё про бокалы,
коктейли и сорта орешков.  Следующий клиент появился «по расписанию».
После того как восток перестал быть «делом тонким», я перестал посещать Терминал.  Но я, случалось, попадал и на запад, с видом на Кремль,
как-то при мне,  очень точно обозванным «толчком»;
и на север, из-за  закрученных лестниц прямо над головами именуемый «винтом»;
и на верхнем ярусе, над оркестром, на самом, что ни на есть последнем  этаже – реальной «антресоли».   Но это, что говорится, «о другом».
Как удобно мне  было ездить туда. Настоящая экскурсия по набережным реки Москвы на автобусе номер восемь (№8).
Фрунзенская, Крымский мост, Метростроевская (читай – Остоженка),
бассейн «Москва» (смотри – храм Христа Спасителя), Кремль,
и вот она – гостиница «Россия», а дальше высотная здание над слиянием двух (2) рек,  а за ним Серёжкин дом.  И продолжить можно. Таганка. Бабушка… 
А сейчас, прощаясь, надеюсь не навсегда, с Левисом,
дежурная лингвистика, точнее здесь – ономастика, совсем точно антропонимика. 
Мы и тогда знали, что джинсы пишутся Levi's, а произносятся Ливайс.
Потому как Levi Strauss, он же Ливай Стросс,  он же Лёб Штраусс.
Лейб  эмигрировал в Америку уже почти взрослым, восемнадцатилетним  (18),
а, значит, джинсы – штаны не американские, не ковбойские.
Куда же без  модных антиамериканизмов?   
В две тысячи шестом (2006) «Россию» сравняли с землёй (я уже писал).
А у меня родился внук. 
 
   У МЕНЯ ЕСТЬ ВНУК АНДРЮШКА. 
                1.
У меня есть внук Андрюшка          
Милый мой башибузук.               
Всюду прыгают игрушки,
Непрерывный гром и стук.
Мы играем с непоседой            
Вот уже четвёртый год.            
Деда, деда, деда, деда.
Не хочу наоборот.
Я и сам, хочу признаться,          
Не хочу наоборот.               
                2.   
У меня есть внук Андрюшка 
Замечательный мой внук.
Вечно ушки на макушке:
Ловят каждый новый звук.   
Всё вопросы, всё беседы,
Непременно дай ответ.
Деда, деда, деда, деда   
Отвечает за весь свет.
Да, я сам, хочу признаться,
Отвечаю за весь свет.
                3. 
У меня есть внук Андрюшка 
Ох, и весело мне с ним.
Вместе мы поём частушки,
И гитарами звеним.
Надо прыгать до обеда
И сломать диван – кровать.
Деда, деда, деда, деда.
Мы умеем зажигать.
Я и сам, хочу признаться,
Не забыл, как зажигать.
                4. 
У меня есть внук Андрюшка   
Очень на меня похож.
Часто очень непослушный,
Но зато всегда хорош.
Мы играем до победы.
Чашки, плошки, окна прячь.
Деда, деда, деда, деда
Доставай скорее мяч.
Я и сам, хочу признаться,
Хорошо играю в мяч.
                8.10.2009. 
                5.
У меня есть внук Андрюшка. 
У него дед Вячеслав.
Кто ведомый, кто ведущий?
Каждый главный, каждый прав.
Занят самым важным делом.
Деда, я с тобой дружу.
Деда, деда, деда, деда
Крепко за руку держусь.
Я и сам, хочу признаться,
Крепко за руку держусь.
                27.11. 2009.

Конечно, самая малость, промилле о нём.
Вот такое доброе, счастливое развитие событий.
Вспышка из настоящего.

И сразу назад.  Последняя остановка в Терминале.
Английские настроения, английский язык как знак долгожданного возвращения
в текст моей англичанки Ленки.
Игорь (бармен) тогда произнёс: «Тумблер!» - не совсем по-русски,
Tumbler,  где  а – о – у одновременно. 
И я сразу понял, что в его кулинарном училище особое внимание уделялось изучению языка международного общения.   Да что там, он и на стажировке был
(без уточнения где),  и учился в английской школе.  Но в институт не поступал.
Какой смысл мучиться.  Мне были знакомы такие ребята, как правило, умело профессионально сориентированные семьёй,  буквально нашедшие своё призвание в валютных барах и автомастерских при «управление делами дипломатического корпуса» (как-то  так, или похоже  оно называется).   
                70  Москвее некуда.  Ленка-то здесь.   

Москва и ещё, пожалуй, дюжина (12) тогдашних советских городов предоставляли широкий и манящий выбор непыльного и прибыльного трудоустройства.
Но такие ориентиры возникали порой и у обитателей множества иных, периферийных ,  простецких населённых пунктов нашей необъятной родины. 
Для этого, определённо, надо иметь особый склад ума.
В магаданской школе номер один (№1) вместе с Грачиком учился некто
Миша Расчётнов (фамилия, естественно, изменена, но незначительно).   
Необходимое пояснение по Андрею Грачику: он жил и учился на два (2) города,
то здесь, у бабушки и в нашем классе, то в «столице колымского края», у родителей.   
Класс у них был подготовленный, и, после выпускного,  они чуть ли не полным составом  садятся в московский самолёт. Небольшая группа улетела поступать
на сорок (40) минут раньше, ленинградским.
Названия планируемых ВУЗов сплошь престижные, громкие.
Михаил, отнюдь не последний в учёбе, тоже здесь, со всеми, но в Москве у него планируется пересадка.  Он, к изумлению одноклассников, летит учиться
в сочинский  гостиничный техникум.   Я был там, и почти уверен,
что он (техникум) точно так и назывался.  Думаю, что то, вполне среднее специальное учебное заведение подросло в наше время до университета или академии.  После многочасовых недоумённых вопросов,  уговоров, перепалок
друзья единодушно решают, что он окончательно сошёл с ума.
Дурак!
А вы знаете, как он отвечал, когда его так называли.
Я и сам видел пару (2) раз (1).  А уж слышал буквально от всех, кто с ним общался.
Просто, но впечатление производило.
Драться не лез. Не орал ругательств алаверды. Не отползал обиженно.
А только прищуривался, чуть наклонял голову, и, подняв вверх  левую руку,
указывая соответствующим указательным пальцем куда-то в небеса
протяжно произносил:
-  «Нет, я не дурак!». 
Повторяю – видел, годится для кино.
Собственно, только это я и хотел о нём рассказать. Я ведь его почти и не знал.
То есть, не знаю. В последний раз, когда я его видел, выглядел он очень хорошо.
- «Тумблер, он и есть тумблер»
Продолжает бармен Игорь (а, может, всё-таки Вадик):
- «Дёрнешь – и опрокинешься, вырубишься». 
Все мы, знатоки бритишойского наречия, смеёмся.
Что ж, есть в словарях и такие варианты перевода –
«опрокидыватель»,  «выключатель». 
Ассоциативная омонимия.  (Наукообразие для убедительности.)

Впрочем, передо мной не стоит тяжёлой задачи опрокидывать и отключать её.
У нас и в подростковом возрасте всё всегда происходило без каких-либо осложнений.
Более того, видя, что я мешкаю, сама берёт тумблера (давайте уж остановимся на таком названии), ополаскивает их виски, и наполняет до половины (1/2).   
Грамм по сто десять (110), на мой намётанный взгляд.
На обратном ходе она кладёт «бородинский» назад в корзину (только его),
домой, соскучилась по нему.
Но всё-таки, даже если кто-то оповестил её о моём переезде и адресе, то…
Что то? Нет никакого адекватного  объяснения.
Неожиданно она пьёт дозу залпом. Коктейлей и разговоров не будет.
Мне остаётся только повторить движение и похвалить её за выбранный вискарь.
И пить ещё по второй (2) мы тоже явно не будем.
Сто грамм сразу были явно для смелости.
Хотя, на моей памяти, смелости ей было не занимать. 
Я, например, никогда не любил заниматься любовью на улице.
Под «улицей» я, естественно, не имею в виду проезжую часть
и полные скамейки  зрителей.
Помните, у Пола.  У Пола Маккартни.
«Why Don’t We Do It in the Road?»
На русский надо переводить практически дословно:
«Почему бы нам не сделать это прямо на улице?»
Так называется песенка  «Битлз»  из двойного (2)  альбома,
но это не только название, но и, практически весь текст.
Строчка всё повторяется и повторяется, и только единожды (1)
перебивается   словами «No one will be watching us», всерьёз
подчёркнутыми ещё  и резко меняющейся музыкой. 
Она, это вторая (2), меньшая часть текста тоже  очень просто переводится:
«Никто не будет следить за нами».   
Но, в отличие от длинного кусочка, здесь всё-таки присутствует лёгкая метафора.
Пол определённо говорит нам: «Кому мы нужны? Кого мы удивим?»
А вот в главной строчке метафорой и не пахнет.
Известна история создания песенки.
Маккартни вдохновился простотой и естественностью поведения парочки (2) обезьян.  Дело было в Индии.
Есть только недоумённый, наивный даже вопрос.
Но никак не социальный протест:
«Почему мы не занимаемся этим вопреки всем?  Или даже всему».
Такую чушь я вычитал у вполне серьезного, уважаемого литературного критика.
До чего всё-таки может довести умного, в общем-то, человека советское воспитание!
И уж совсем не мой постыдный и наглый  прикладной экспромт:
«Мы можем трахнуться в пути».
Так я пел двум (2) пьяным девчонкам в купе ночного поезда на Киев.
Песенку, как правило, вспоминают в связи  с одной (1) из самых дурацких ссор между Джоном и Полом. 
Признаюсь: «обезьяний» вариант всегда был для меня абсолютно неприемлем,
я бы наверняка не смог сняться в интимной сцене (меня, правда, и не приглашали).
Под «улицей» я подразумеваю – не в помещении.   
Так что, несмотря на ряд весьма экзотических эпизодов «на воздухе»,
я всегда предпочитал запертые двери и комфортную, лучше – привычную,
свою постель. Я, вообще, как со временем выяснилось, не большой поклонник  экзотики в любых её проявлениях. Скучный домосед.
А вот Ленку никогда не пугали  газоны, беседки и припаркованные на ночь троллейбусы.
И анекдот её любимый. Простите за «бородатость».
Токмо  ради психологической характеристики. 
- «В котором часу должна ложиться в постель приличная девочка?»
- «Около семи (7), чтобы к десяти (10) уже  быть дома».
Вот такая отважная и инициативная девочка.
Как бы не так.
Порой склонная даже к авантюризму…
Вот, например, что она учудила однажды при мне.
Её и подружку – сокурсницу беспокоил очень один(1) из экзаменов.
К тому же, по расписанию он оказался последним в летней сессии, а они мечтали
о длительном пляжном отдыхе.
Так она позвонила соответствующей заведующей кафедры и, представившись своей мамой, дамой весьма авторитетной и без звания «жена замминистра» сказала ей буквально следующее (попробую изложить слово в слово, естественно, я не слышал, что ей отвечали):
- «Здравствуйте, уважаемая (с вашего разрешения буду опускать инициалы). Я …
- Да, да, мы как-то встречались на юбилее у…   
- Вот у меня какая к вам просьба. Я девчонок, дочку и подругу её…  хочу взять с собой в поездку.
- Вы правы, пора уже приучать. Но вот беда, они сессию не успевают сдать.
Ваш экзамен, такой важный, и почему-то самый последний. Нельзя ли как-нибудь ускорить. Заранее, что ли…
- Вот, спасибо! Я была уверена, что вы меня поддержите».
Она кладёт трубку. А дальше следуют объяснения - инструкции для подруги. 
Я просто рядом.
Послезавтра, с утра, с допусками.  Она, конечно, проставит без лишних вопросов.
И никогда не напомнит маме.  У них не принято о долгах напоминать.
А если, действительно, что-то понадобится, то мама также молча сделает.
Так вот, способная на авантюры в некоторых сферах, в определённых других
она никогда ни при каких обстоятельствах не проявляла никаких  инициатив. 
Раз (1) и навсегда установленные,  нерушимые границы  дозволенных действий
У неё были чётко зафиксированные представления  о  том, что, где и когда допустимо, а о чём даже и думать не надо. 
Это в полной мере относилось к сексу. Она почему-то была убеждена,
что в таких случаях всё должен делать партнёр.
Полное, принципиальное  отсутствие интерактивности!
Вы меня понимаете?
Она, конечно, многое позволяла.  Но лишь дозволяла, никогда ничего
не предлагая дополнительно и не выказывая каких бы то ни было пожеланий.
Ей, конечно, трудно было совершенно закамуфлировать эмоции, и можно было
быть почти уверенным, что процесс доставляет её удовольствие. 
Но лишь «почти», никаких ста процентов (100%).   
По молодости, «до любви», признаюсь, я обо всём таком, психологически настораживающем, и не задумывался.  Безотказно работал животный эгоизм.
Фактура и порода. (Термин «экстерьер», я уже употреблял.)
Фактура и порода. Вот чего было в ней с избытком.
Думаете, я придумал.  Ничего подобного.
Это её, шестнадцатилетнюю (16), родной папочка так определил.
Вы же помните: мне всегда неинтересно было смотреть – дай потрогать.
А как угодно трогать и пользоваться всем этим роскошеством как раз (1)
и позволялось. Так, грех было отказываться.
И муж, как видно, ничему так и не научил. Вспоминаю этого нормального,
в общем, парня (за исключеньем, конечно, обязательного для таких карьеризма),
-  куда ему учить, он и сам совсем не был подготовлен, здесь мал ещё был, а там хождения на сторону под строжайшим запретом.
Это я сейчас, в рассказе, рассусоливаю. Хочется всю многослойность, все  исторические и психологические подоплёки вам растолковать.
Потому как о самом акте, об интиме,  о сексе ничего оригинального сообщить
вам не могу.   Не прогрессировала, ну и ладно.  Тем проще.
Возвращаемся в тинэйджерство  (teenager (англ.) – подросток).
Мы и за бокалами – нарезками  сидели всего минут двенадцать (12).
А дальше…  На улице лето – на ней всего три (3) предмета.
Три (3) предмета одежды.
Потом вскочили, теперь сделали по коктейлю. Повтор.
Очевидно, сцена не достойна  «кинонизации».   (Канонизации!?)
Но это она не изменилась.  У меня- то за время нашего перерыва такое происходило.
И всё, естественно, отражалось на эмоциональной и сексуальной сфере. 
Она ведь меня «из больницы» не дождалась.
И даже не предполагает, что ещё пришлось бы ждать «из болезни».
Существенно дольше.  Мне почему-то неприятно, что она ничего не знает.
Мне хочется думать, что, знай она подробности, всё было бы теплее.   
Нет, не было бы… Такие соображения мешают, портят удовольствие.
Зато, несомненно,  усиливает эффект, мысль о том, что Ленка знает обо мне  то,
о чём моя тогда уже бывшая жена, считавшая (и, возможно, считающая по сей день)
себя большой специалисткой «по мне», не имела  (и не имеет) никакого понятия.
Долгое время тот единственный (1), казавшийся мне абсолютно вынужденным, необходимым, а на самом деле случайный, даже глуповатый обман, вызывал
у меня чувство вины и неправоты, но уже очень давно думаю, что моя наивная    
хитрость была подсказана свыше и принесла нам обоим немалую пользу.
Я, впрочем, уже зарекался влезать в дебри своего первого (1)  брака.
Гоню дурь из головы и пытаюсь полностью переключиться на гостью. 
Пусть для меня наша встреча «в буфете» случайна, такое продолжение вполне
могло последовать за соседством кресел на кинофестивале или за путевым знакомством в метро (что случалось не раз (1), и не два (2)),  но торчащая всё время на виду   пресловутая корзинка, освобождённая уже от всякой всячины, напоминает, что она-то, Ленка,  целенаправленно и грамотно организовывала романтическое свидание.  Определённо не собиралась возвращаться сразу из булочной домой. 
И я стараюсь оживить ситуацию, не даю ей одеться после ванной, наливаю на пробу глоток коньячного спирта, лезу в шкаф за фотоаппаратом.
Она, вроде бы и не против, но я почти сразу признаюсь, что никакого фотоаппарата
у меня нет.  А время, между тем, неуклонно движется к обозначенным шести (6),
и, не знаю как она, а я испытываю внутреннее облегчение.
Ну, и зачем всё это, то ли в кайф, то ли в облом. Нет, не так – и в кайф, и в облом одновременно.  Просто дань прошлому? Дополнение  к воспоминаниям?

              71 Москвее некуда.  Калатискос.   

Дёргающие друг друга в разные стороны эмоции. Не сочетающиеся, диссонансные мысли.   Она была со мной до гитары, до маминой аварии, до облучения, до жены.
Что-то я пропустил. Умышленно.  Но даже не первая (1) любовь.
И донжуанский список ею не пополнишь, давно она там.
А списки все эти, тоже ведь полная чушь. 
Я, правда, тогда, и ещё, наверное, года три (3) считал.
Точно, до середины июля восемьдесят первого (81). 
Я как раз (1) формулировочку на работе озвучил, специально для девочек наших,
дескать, «ко мне очередь отсюда до Кремля» (институт наш у метро «Профсоюзная»),
а домой вернулся – Маринка со Светкой полусладкое пьют, видно давно уже.
И так стало вдруг смешно и противно одновременно.
А главное, совершенно ясно, кто здесь дома, а кому пора такси вызывать.
И не пожалел ни разу (0).   
Казанова, пишут, до конца жизни всё калькулировал.
Обольстил  сто двадцать две (122) женщины за тридцать девять (39) лет.
Щенок!!!
      
   ЭТО СЧАСТЬЕ.  (21.5.81.)  Песня.
              1.
Это счастье №10.               
Буду я предельно честен,          
Недостойно оно песни,               
Чуть получше, чем в кино.         
Познакомились на праздник,    
Как-то станцевались сразу.       
Я живу один. Вот радость.         
Дальше не разрешено.               
               2. 
Это счастье №20.
И могу я вам признаться,
Очень малым отличаться
Друг от друга им дано.
Тоже выпили немножко.
Тоже спереди застёжка.
Тоже крошка, тоже кошка.
Дальше не разрешено.
                3.
Это счастье №30.
И, надеюсь, мне простится,
Одному никак не спится,
От кошмарных маюсь снов.
Средство лучшее от скуки
Для меня и для подруги.
Хвалит губы, хвалит руки.
Дальше не разрешено.
                4.
Это счастье №40.
Так огромен этот город,
Этот мир греха, в котором
Окликают каждый шаг.
Научился, различаю
Взгляд зовущий, взгляд печальный.
Нужных слов набор я знаю,
И не упускаю шанс. 

Вот и иллюстрация, и год не подгонял.
Разве не налицо острое разочарование в  боевых и спортивных аспектах общения с противоположным полом и осознание полнейшей бессмысленности счёта побед.
Конечно, в восемьдесят первом (81) я уже определился, уже найдена та, чей набор качеств обеспечил  высокое качество совместной жизни на долгие – долгие годы.
Но и в семьдесят восьмом (78), после весьма убедительных уроков жизни, мне
как-то расхотелось быть и рефлектирующим,  и рефлексирующим.   
«Почувствуйте разницу!»
Я только по инерции послушен ещё некоторое время желанию самоутверждения
и жажде реванша.   
Чуть выше я уже перечислил несколько очевидных несогласованностей через запятую.  И сделал это только потому, что они так сосуществовали, абсолютно
не мешая друг другу.
Вот и ещё.
За мной твёрдо закреплена репутация беспринципного, ненасытного и неотразимого бабника,  я считаюсь выдающимся «экспертом по жизни», перевожу и растолковываю женатым друзьям, а иногда и их жёнам книгу Кинси
(так, кажется, фамилия модного тогда  в СССР и, естественно, не издаваемого   
на русском, сексолога), а холостым раздаю «девчонок с барского плеча».
При этом, прошло всего  чуть больше года с тех пор, как у меня впервые (1)
в жизни появилась  партнёрша, про которую я с уверенностью, могу сказать,
что у меня с ней всё тип - топ.
Вот она, опять чуть-чуть раньше, чем я намечал и опять сама появляется в тексте.
Но теперь ей уже можно и даже нужно высовывать свой носик.      
(Мистика, она прямо сейчас появляется у меня «в гостях», намекает, что давно
ей не писал. Сейчас, сейчас, только процитирую твоё недавнее письмо.)
Самый предвзятый, а потому самый честный свидетель.
(Исправлю, всё-таки, ошибки.)
«Я сколько раз слышала разборки с твоими девками. Они хотели быть с тобой,
а ты выбирал меня и мне это льстило. Они все хотели за тебя замуж, и меня это веселило.  Мне было смешно, как они из кожи лезли, чтобы быть с тобой».
Рассказывая где надо и не надо, о том, что я «перетрахал пол Москвы»,
и что я «никогда на ней не женюсь», она, тем не менее,  никогда не пропускает свои дни «среда – суббота», и не упускает ни одного повода, чтобы появиться и в любой другой день. Наивная, маленькая, милая дурёха. Она, действительно, любила меня.
Мы так и не достигли консенсуса в вопросе, почему наш брак не состоялся,
вопреки  даже всем препонам.
Мне приятно думать, что у меня хватило ума не портить ей жизнь.
Я ещё был не готов.  Расхожая отговорка, не правда ли.
Впрочем,  здесь важно другое.   
Несмотря на весь, как позитивный, так и негативный, но весьма объёмный опыт,
её случай стал первым (1),  когда «женский вопрос превратился в женский ответ».  Не мучил, но помогал.
И пусть ответ был  нелепым,  невнятным,   даже совершенно ошибочным, неверным.
Пусть это была только попытка ответа, но зато я узнал, что он возможен.
Что есть желающие, готовые, пытающиеся понять.
Я как бы уже слышу не от одной (1) – это ты  эгоистичный, бесчувственный,
не оценивший наших жертв.  Могу целый поясняющий психологический  трактат написать.  Претензии, объяснения, оправдания – всё ведь есть.
И многое ведь будет понято и принято. 
Но я не стану обвинять и оправдываться.
Взвешивать, что в мою пользу, что против.
Скажу только, что я помню всё хорошее. Но прошу постараться меня понять, хоть сейчас.   Не было, значит, главного. Чего? Давайте не  будем подбирать термина.
Кто не знает – самые лучшие, самые важные слова: «любовь», «дружба», «взаимопонимание», почему-то трактуются по-разному.    
И мне  не надо ничего доказывать.
Жизнь   доказала мою правоту. Я ведь нашёл, встретил.
Всё сошлось, но как мы старались и стараемся…
Мне как-то попалась книженция:
Steven Carter «This is how love works».    
«Вот как работает любовь» - так, наверное, красиво.
Книжка, простоватая, никчёмная, но мне понравилось название,
здесь рядом помещены «любовь» и «работа».  Жизнь требует тщательности. 
Ну, замутил, закрутил. 
Проще надо, веселее.
А вот я вам сейчас расскажу, как я называл нашу с Ленкой возню,  ещё когда
нам было шестнадцать (16) – восемнадцать (18).    
Вы знаете уже, я по жизни  периодический театрал.  Раз в пару – тройку (2 – 3) лет, что-то вдруг включается, и я начинаю активно посещать театральные постановки.
Обычно получалось раз десять – двенадцать (10 – 12),  за месяц – полтора (1 – 1,5).
Потом как будто наступает насыщение и перерыв до следующего приступа.
Случилось такое и во время нашего романа с Еленой.
В конце шестидесятых (60) в Москве гастролировал театр из Греции.
Не простой, а специализирующийся на античном материале. 
Был молод, глуп и невнимателен к деталям, но помню, что старались они
прямо-таки воссоздать спектакли двухтысячелетней (2000) давности. 
И мы, конечно,  не отказались от предложенных папиной секретаршей билетов.
Всё было так, как и написано было в книжках. 
(Как и очень многие в те времена,  я был читающий мальчик.)
Была и «группа товарищей», постоянно сопровождающая героя, именуемая «хором»,
И машина, которая махина.  Помните - деус экс махина (это уже латынь,
Древний Рим) -  deus ex machina - бог из машины.
 И, конечно, танцы.  Те танцы, оживляющие скульптуры и рисунки.
Но скукота неимоверная. Во всяком случае, во время чтения, трагедия
(это была трагедия, и её я, естественно, тоже читал) показалась куда как интереснее.
В голову пришла довольно простая, но сразу заставившая меня возгордиться мысль.
Думаю, она и сейчас пригодна для практического применения.
Очевидно, что гениальный Софокл, ещё две с половиной тысячи (2500) лет назад
больше думал о представлении на подмостках, чем о собственном тексте,
тогда как режиссёры и актёры, охваченные священным трепетом, думали
в основном   о тексте Софокла, а не о своих,  непосредственных  лицедейских обязанностях.  Они, наверное, забыли, что работают для очень разного московского  зрителя, а не для искусствоведов и историков театра.
И вообще - великий текст не обязательно превращается в великий спектакль.
В театре хочется побольше театра.
Оставалось только рассматривать и читать красочную и информативную программку.  Вот тут–то мне  бросилось в глаза и сразу понравилось слово.
Калатискос.   Что, на самом деле, означает древнюю шляпку ;;;;;;;;;;,
уменьшительное от ;;;;;;;, что, в свою очередь, означает - «плетеную корзинку».
Существуют различные изображения девушек, танцующих в колпаках,
похожих на распространённые тогда корзинки.
Вот их-то  танец и  назывался (по головному убору) тоже «калатискос».
Обо всё этом я справился потом, а тогда, в программке, я вычитал буквально следующее: «древнегреческий танец прн представлении трагедии.» 
(При пре… так и было, я записал). 
И далее «танец корзинок».
Но я почему-то сразу связал термин с плотно сидящей рядом Ленкой.
Уж очень подходящая вторая (2) часть слова.
Я не знал, как она переводиться, и существует ли отдельно вообще,
но зато мне было совершенно ясно, что наш родной русский глагол «тискать»
абсолютно точно отражает то, что мне так нравилось делать с Ленкой.
Впрочем, в последствии,  выяснилось, что  и первая (1) часть, будучи выделленной
и переведённой,  вполне уместна: ;;;;;  - «прекрасная». 
Я тогда немедленно сообщил ей о своих ассоциациях, и в дальнейшем мы частенько повторяли со смехом  нашу  формулировку.
Не исключено, кстати, что тару – корзинку в качестве предмета антуража для нашего последнего свидания она выбрала вполне осознано.
Нет, мы оба (2) не знали, что свидание самое последнее.   
Но случилось именно так.
Мы спокойно укладываемся в расписание. Около шести (18.00.) я провожаю её,
но не до подъезда, и не по улицам, где велика вероятность ненужных встреч, а только через свой двор, до последнего отгораживающего угла.
Именно  здесь, за этим углом тот самый клуб «Огонёк», у дверей которого мы встречались с ней сотни (100;n) раз в юности.   Мы не боимся вкусно  расцеловаться,
обмениваемся координатами (мне разрешено писать ей туда), она обещает обязательно заскочить «на обратном пути».   К тому же, она ведь часто наезжает.
Но следующим встреченным (и очень нескоро)  мною представителем их семьи
была бабушка.  Честно говоря, она меня никогда не жаловала, догадывалась, конечно, обо всём.  Но в тот раз, увидев меня, она сразу заплакала и буквально схватилась за меня обеими руками.

                72 Москвее некуда.  Запускаю Одинаковых               

Лена погибла вместе с мужем и детьми.
Я много разного, противоречивого написал здесь о ней, но в тот момент я оцепенел.
И сейчас, мне тяжело продолжать текст.
Я даже не смог задать бабушке обязательные вопросы.  Когда точно? 
Сколько детей?  Где похоронили?
Она поняла меня, и только крепче сжала мне локоть.
Мы часто стыдимся упоминать о мистике совпадений.
Внутренне потрясённые, молчим, отгоняем их от себя, при этом притягивая за уши какие-нибудь подходящие объяснения,  особенно, если они касаются обыденной бытовой сферы, не интересующей вовсе посторонних людей.
Но как вам такая цепочка.
Их квартиру и ту, в которой я так недолго прожил (три (3) года, вот он - сбой, не стандартных и привычных нам по тексту два с половиной (2,5)), и где проходило наше памятное свидание, купил  один (1) и тот же  нефтяник – газовик – банкир.  Богатый, конечно, но не из громких списков.
Между этими приобретениями, между прочим, два (2) десятилетия (10).
А узнал я б этом от самого сильно удивлённого  приятеля – риелтора.
(Он вычитал знакомые имена, тщательно (что характеризует их контору)
проверяя документы. Я, как-то, не перечислял ему предыдущих своих адресов). 
Именно того, кто помогал мне «делать» мою нынешнюю «балконную». 
Я тогда оценил их честную и активную работу, мы подружились.
Вы скажете – местные,  старые знакомые, специалисты по району.
Не то, не другое и не третье (3).
О.М. (наш богач) иногородний,  Мур (мой дружок) впервые (1)  в жизни
попал на Фрунзенскую, как раз (1) в связи с этим, кажется, вторым (2) в его практике «заказом», шёл (у Мура тачки ещё не было, кто поверит) удивлённо озираясь, не хуже меня того пятнадцатилетнего (15)  из первой (1) главы,
да и сейчас здесь не живёт, и не собирается.   
Знакомства и О.М. – Мур и Я – Мур, проходили, естественно, по рекомендации,
но у обоих (2) подбирающих себе недвижимость был, как вы понимаете,  широкий выбор агентов – помощников,  да и рекомендующими были совершенно не связанные между собой люди.
И, наконец,   три (3) обозначенные сделки:   квартира для нувориша в престижном районе по совету компаньона; затем, через несколько лет, новое жильё для меня привереды – аборигена, не принимающего изменения номеров (№№) школы дочери и поликлиники; и верное вложение, и, одновременно (1) изоляция утомившей тёщи.
Только два (2) клиента и три (3) сделки – всё что удалось в нашем околотке моим
в общем-то,  удачливым друзьям  за двадцать (20) лет.
Оцените вероятность подобных совпадений, она и так чрезвычайно мала, а без указанных желаемых преференций просто превращается в чудо. 
А вот гораздо более вероятное, почти неизбежное событие. 
Мы вдвоём (2) со своим замечательным настроением возвращаемся домой.
У дверей толкутся Одинаковые. Им, конечно, опять приспичило выпить.   
Они случаются здесь с завидной периодичностью.  Именно к этому времени они добираются домой (ой, оговорился – «в  район», домой они, конечно, не идут,
во всяком случае, сразу) после рабочего дня. 
Мы втроём (3) совершенно не предполагали, что уже через полгода ( 1/2) после моего возвращения на Фрунзы
я окажусь в той же самой конторе, и очень скоро пойму, почему они появлялись
у меня часто уже подпитыми.  На ноябрьские устрою многоплановое сольное выступление. О тех нескольких днях мне до сих пор напоминают в самых разных тонах и выражениях. А уж к новому, семьдесят девятому (79) стал там невероятно заметной фигурой. Не информированному читателю, сообщаю, что это вовсе не хвастовство, а совсем наоборот – тягостное признание.
О тех моих  двух (2) годах, уже немало рассыпано по тексту, и ещё будет, куда денешься.
              (8.10.80.) 
        (Греческая сигма)  шедших.
                1.
Ухожу от двух лет,
От двух льющихся через край
Разноцветными ливнями,
От  двух метеоров и двух улиток.
Ухожу от двух настоящих лет.
                2.
Ухожу от двух дел,
От двух нераскрывшихся бутонов
С непознанной расцветкой, но ярким ароматом.
Пекущий оладьи башмачник.
От оладий, от башмаков. От двух настоящих дел.
                3.
Ухожу от двух взглядов,
От двух женских взглядов,
Наполненных ненавистью и желаньем.
От двух смертельных и слабых.
От двух настоящих женских взглядов.
                4.
Ухожу от двух бед.
Одной опрокинувшей, другой зачеркнувшей.
Поднимаюсь, подписываюсь, оживаю.
Эй, беды, счастливо оставаться.
Ухожу от двух настоящих бед.
 
Вот так тогда подытожил. И сейчас немного подпугивает. 
Но ничего, справился. И стишки, конечно, способствовали. 
Ну, а насчёт слова – дракончика  - ( Греческая сигма) шедших я уже распространялся много выше.

А ещё чуть позже мы с Одинаковыми  оказались уже в одном доме,
на одной клумбе, где я тоже, в проклЯтом (или прОклятом)  своём стиле,
быстро превратился в главаря.

А тогда они мне не забывают напоминать, что рады моему возвращению
на Фрунзы. Признаюсь, до моей кратковременной выписке отсюда, моя 
компания была брутальнее, что ли.  Они, те, что остались, остались и со мной.
Но подросшая молодёжь тоже не разочаровала. 
С ними я уже не расставался.  Ужас только в том, что и многих, и лучших из них пришлось болезненно рано проводить. 
Запускаю Одинаковых  к себе.  Куда ж их денешь?
Они вожделели коньячного спирта, но то, что они узрели, превзошло все ожидания.   
Им отвалился банкет «в английском стиле».
Выставив на стол свой вклад (тогда у них ещё случались деньги) Боря и Саша
(так их зовут), после заметных колебаний, наливают себе коньячный спирт.
Саша: «От добра добра не ищут». 
Боря: «Лучшее – враг хорошего».   
Комментируя разнообразие выпивки на столе и вместо тоста.
- «Тебе что, передачу из Великобритании пригнали?»
Чуть ли не в один (1) голос, закусывая.
- «У нас тоже есть подружка в Лондоне».
Два (2) этих умных чёрта учились все десять (10) лет с Ленкой в одном (1) классе.
Из-за неё мы когда-то познакомились.
Ну, конечно, у неё же было почти двое (2) суток на звонки.
И я запросто могу составить список разговоров, состоявшихся наверняка.
А за ними, конечно, протянулся разветвляющийся граф.
Они проинформированы, но шутить конкретнее побаиваются.
Тогда я беру телят за рожки, предлагаю пригласить Зулю, благо, выпивки хватит
на всю пьющую «девятку». (№9).   
Справки.
«Девятка» (9) – кликуха нашего двора, местный экспрессивный топоним.
Зуля – мой земляк по двору, их общий одноклассник, извечный
Ленкин воздыхатель, не всегда даже отодвигаемый.
Его подъезд, кстати, много ближе моего к «Булочной».
Но я не напрягаюсь.  Зуля отбит (в прямом смысле) ещё в старые времена,
крепко женат и давненько активный посетитель посиделок с коньячком
под мою гитару.
И потом, лежащий тут же, на столе,  новый шикарный блокнот. 
Ну, зачем Зуле блокнот, ему «в масть» калькулятор
– я точно был в «плане посещений» нашей зарубежной визитёрши.   
И тут они сразу ломаются: это они  подробно сдали меня прозвонившейся
ещё позавчера Ленке.  Они даже надеялись её здесь застать.
И всё же, не дежурила же она, не выслеживала же.
Небу было угодно наше свидание.
Я убираю со стола, прячу удачный подарок.
Не хватало ещё, чтобы на него капнуло что-то неподобающее.

Вот он мой «Судоимпорт», и сейчас передо мной, и сейчас «в работе». 
Я до сих пор множу в нём «список стихотворений» (на февральских страничках ежегодника)  и «список песен» (на ноябрьских).  И если начало важного списка
с первого февраля (1.2. здесь календарь, как и в большинстве моих тетрадей, подменяет нумерацию страниц) объясняется просто, то попадание не менее
важного реестра в одиннадцатый (11) месяц не поддаётся ни усилиям памяти,
ни нынешним  включениям логики.
Я написал о нём много выше что «подаренный мне летом семьдесят восьмого (78),
он стал неким символом «жизни с чистого листа». 
Так оно и было, но первые (1) записи появились в нём только через год.
Нужен был важный повод. И его (повода) дата обозначена на странице
«первое января» (1.1.).   По сию пору некоторые товарищи не верят
без предъявления:   весной тысяча девятьсот семьдесят девятого (1979)
я выбираю красивую и дорогую (во всех смыслах) тетрадь для конспектов
лекций по специальности.  С нами, несколькими  (нас всего-то трое – четверо (3-4))  инженерами делится знаниями, просто читает с пояснениями свои собственные конспекты, вернувшийся после заграничной стажировки наш младший  начальник Виктор.  Отличный парень, не забуду повторять.
Как это водилось в нашей стране из трёх (3), или даже четырёх (4) командированных  только он в дальнейшем занимался делом.
Единственный (1) фирмач лекций нам не читает. Сплошная «производственная практика».     Я уже упоминал, что занятий на работе я не пропускал.
И делал это вовсе не «по долгу» службы (работы «в смену» позволяла вариабельность), а по возникшему  профессиональному интересу.       
Чем ни подтверждение мыслей моего папы, о взявшемся, наконец, за ум технаре.
Так думали и окружающие,  и, самое-то главное, я сам.
В тетради присутствуют и конспекты книг,  расширяющих  общий системотехнический кругозор, и мой дипломный доклад.  Свершилось.
Выбор пути состоялся.
Но далее последовали совсем разные больницы.
И мой блокнот «с корабликом» превратился в дежурный при госпитализациях. 
Ты лежишь в больнице, и твоя записная книжка, твой ежедневник тоже лежит в больнице.   И  на твоих страницах неизбежно появляются записи о лечебных травах,
психологические тесты, стихи о выздоровлении и стихи о смерти.   


                73-76 Москвее некуда. Постройки и настройки.

                73 Москвее некуда.  Человек предполагает.

Три (3) больницы с небольшими перерывами  возвели «блокнот – кораблик» в ранг моего постоянного сопровождающего на всю последующую жизнь.
В мои планы вовсе не входило подробно излагать его содержимое на этих страницах.
Но сейчас, не без удовольствия, листая его, я подумал – а для чего всё-таки существуют путевые заметки и черновики.
Недаром ведь я на заглавной странице, над простеньким пароходиком, плывущим по золотому фону, я старательно вывел «Справочник».
Получается, что я просто обязан пользоваться его материалами.
И понятно, что какой бы фантазией автор не обладал, очень многое зависит
от внешних полей.
Вот из первой (1) в той серии больницы.   Самая обычная многопрофильная районная больница.  Травматология. Собственно, у меня  ничего  особенного.  Больно, конечно, но не страшно.
Но у меня «не страшно», отнюдь не означает «не страшно» во всём отделении.
К тому же, каждое утро, ковыляя вприпрыжку на реабилитирующие процедуры
в крохотном подвальном бассейне,  встречаю съезжающиеся к моргу каталки.
(Не знаю, можно ли найти сейчас подростковый рассказ замечательной девочки (тогда) Марины Берсон «Красный зонт».  Она несколько раз (n) навещала меня,
и впечатляюще описала наши прогулки по бесконечному (;) подземному коридору мимо всех соответствующих дверей.)
И вот в тетради (ещё без названия) появляется «макет», чуть позже превратившийся в стихотворение. 
             
                СОСЕД. 
     (13.11.79) Атрибуты ночи.

Он стал как будто меньше ростом
И как-то сер, безлик.
(Для всех найдутся простыни.)
И увезли.
Смотрю в простор пустой постели,
Потом иду к окну.
Смотрю на снег растерянно -
Мне не уснуть.
Меня пугает это сходство:
Миг и забелен след.
И бодрствую охотно я,
Не в силах лечь.
Мне как-то проще, легче стоя.
Мыслишек мелких зуд:
Уляжешься, укроешься
И увезут.
Еще витает по палате
Вчерашний разговор.
И все-таки не плачется,
И естество
Победу празднует над смертью.
И вот приехал лифт.
Врач у каталки вертится.
И привезли. 

Окончательный вариант почти не отличается от изначального.
Но вот, на что я обратил внимание, вместо часто встречающегося   у меня позже,
и определённого мною в название сборника «Атрибуты ночи»  - согласитесь,
иное, меняющее  «атрибуты ночью».
На самом деле, при мне, в моей палате, никто не умирал.
Но разве я не имел права…  Разве я неправ, написав такое стихотворение.
Добавлю позитива. Расскажу вам сейчас коротенькую жизнеутверждающую былинку (здесь, уменьшительное, ласкательное от «были»), оставляя за собой
право использовать её и в другом месте. Ведь у меня есть и «профильная» книжка.
Больница, очередная моя, как я уже говорил, самая обыкновенная, нет ничего удивительного в том, что пациенты лежат и в коридорах.
При первом (1) же своём выползании  из палаты, обращаю внимание на некую,
явно новую перепланировку. Часть коридора у торцевого окна отделена  весьма продвинутой по материалам и дизайну перегородкой с широкими дверями.
В результате получилась весьма комфортная палата – бокс на одного (1) больного.
Двери почему-то всегда открыты настежь.  И сначала я вижу там высокую койку, окружённую врачами, но уже при втором (2)  выходе «на люди», я обнаруживаю в торце лишь пустое помещение.  Никто, кроме меня даже не смотрит в эту сторону,
а на мой   любопытствующий вопрос мужики – соседи  хором отвечают нечто совершенно несуразное и громко гогочут.
Фраза «а там обезьяна» заставляет меня чаще высовываться в коридор. 
Наконец, к вечеру, после ухода основной массы врачей и сестёр, я наблюдаю изменившуюся картинку.  Дверь всё также открыта, а за ней на необычной, но уже знакомой мне по реанимации кровати лежит на животе мужчина лет сорока (40).
Глаза его  широко распахнуты, и со своего постамента он, конечно, просматривает весь коридор.  Он сразу напоминает мне моего дядю Витю, которого я всегда очень любил. И этот факт вообще заставляет меня приостановиться.
Его реакция незамедлительна.
- «Эй, парень, тащи сюда шахматы. Вон они, на тумбочке». 
И вот мы уже играем с ним.  Виктор (да, он оказался тёзкой моего любимого дяди) сразу предупредил меня, что руки у него «пришпилены», поэтому я делаю по очереди
то озвученный им, то свой ход. Что я думаю о шахматах и о себе, как шахматисте (поверьте, мало лестного) мне ещё с неизбежностью придётся изложить именно в этом повествовании. Так запланировано.  А пока, о начавшейся только-только партии. Игрок он явно слабенький, к тому же заметно нервничает, и уже на четвёртом (4) ходу я думаю, не как сыграть, а как себя повести.
Мне больше хочется просто поговорить с ним…
Двери моей палаты открываются и трое (3) моих соседей, полным составом,
не очень вежливо прерывают наш, вроде бы налаживающийся контакт.
Первый (1): «Давай, завязывай». Он просто подталкивает меня к палате.
Второй (2): «Витька, ты что, хочешь, чтобы у парня были неприятности»
Быстро собирает  шахматы.
Третий (3): «Что, сестру прислать?»  Не дожидаясь ответа, уходит в сторону
столика дежурной медсестры.
За дверьми  ощущается тихий переполох, который, впрочем, быстро затухает.
Соседи мои не проявляют никаких признаков беспокойства.
Некоторое время мы лежим молча, а потом будто бы по команде, синхронно
лезем в тумбочки.  Через пять (5) минут у нас уже организован праздничный ужин, сильно не соответствующий принятому в больницах рациону.
Теперь я, наконец, могу выслушать их коллективный  рассказ.
Наверное, месяца  семь  (7) назад, точную дату здесь может указать, пожалуй, только он сам, Виктор, бригадир монтажников, сорвался с шестнадцатого (16) этажа. 
Где-то недалеко от нашей больницы построили какой-то уникальный дом.
И мне сразу есть, что вставить.   
Они, не знают, что это за строительство, но мне понятно, о чём идёт речь. 
Мне довелось наблюдать строительство, начиная с нулевого (0) цикла
до самого двадцать пятого  (25) этажа. 
Дом ведь прямо по пути на дачу, в Серебряный Бор, на пересечении Хорошёвки и улицы Народного ополчения.  (Может быть, уже тогда Хорошёвское шоссе стало проспектом маршала Жукова.)
Я даже слышал о несчастном случае.
Дом, действительно, необычный,  второй (2) или третий (3) в Москве, притягивающий взгляды.  Но мой интерес к нему особый.
Я ведь прожил в самом первом (1) таком доме на Втором (2-м) Сетуньском проезде, на Потылихе, два с половиной (2,5) года.   
Сейчас этот проект, датированный во всех справочниках тысяча девятьсот семьдесят пятым (1975) годом, естественно, числиться серийным.
 По нему построены сотни (100) домов, но мы-то въехали как раз (1) на шестнадцатый  (16) этаж, осенью семьдесят пятого (75), а стройка, понятно,
началась года на два (2), если не три (3)  раньше.   
В названии конструкции присутствуют  «башни»  - точно, башня,
и  «унифицированный каркас».   
И, по-моему, это означает, что сначала поднимается высоченная  колонна
с дырками;  её заливают снизу доверху, как единый  (1) железобетонный  монолит;
а затем, на неё «навешиваются» этажи.  Я знаю, я видел, я жил.
У меня и доказательство есть, фотография.  Сыночка у меня на руках, мы с ним смотрим на город  с высоты.  Красота.

             (7.1.77)   
    Атрибуты ночи.
                (Сыну Олежеку.)
Ночь своей темной тяжестью
Дома заставляет сутулиться.
Галактики окон - улицы.
На маскарад наряженный,
Город в плаще астронома.
Новоселья - вспышки сверхновых.
               
Мальчишка наш громко заплакал,
В сторону этих галактик
Показывает пальчиком на окно.
Глядя в окно, улыбается,
Привык маленький баловень
Прощаться с городом перед сном.
 
Здесь ему год (1), месяц (1) и девять (9) дней.  А привезли его из роддома уже сюда,
на шестнадцатый (16). 
Они меня слушают, им интересно узнать побольше про новенького.
Про меня, то есть.
А мне, наоборот, продолжения хочется.
Так вот этот, по пути, второй (2) или третий (3),  уже заселили. Я ехал – видел.

Упал Виктор в середине дня, дом на самом виду, и как он летел видели, наверное, десятки (10), если не целая тысяча (1000) людей.
И все в один (1) голос отмечают, что он цеплялся за всё, ногами, руками, за какие-то доски, тросы, сетки.  Ловко так цеплялся, переворачивался в воздухе.
Ну, прямо обезьяна.   Поэтому, конечно,  всё переломал, но жив остался.
Вот так к нему, пока он без сознания лежал (долго)  и прицепилось
«Обезьяна».  А он и не обижается. Отличный мужик.
Он уже в четвёртом (4), кажется, отделении лежит.  Операций ему сделали
не меньше десяти (10).  Сначала сплошная реанимация, никто и не надеялся.
Потом в спинальное отделение, но и с позвоночником обошлось, как нельзя
лучше, ну при таком-то раскладе.  А теперь штыри, болты, спицы, аппараты.
Там, у него под балдахином, целая система. Он тебе ещё покажет.
Да, есть доктор, который считает, что ему уже полезно общаться.
В его дежурство сидим там и болтаем.  Ты ему про дома расскажи, уж он такой
строитель – строитель.  А так Витьку каждый день прямо на кровати возят на разные этажи. И весь день от него врачи не отходят, многое ещё надо сделать.
А после смены он спит на уколах, заведующий отделением запрещает с ним даже разговаривать. Но иногда ничего не помогает, пробивает. Как сегодня.
Вот тогда он и зовёт. Так ему легче.  Да, иногда у него и с головой непорядок.
Бывают припадки. Так что ты до Мишиного (понял – доктор) дежурства  к нему лучше не подходи.  А бокс такой соорудили ребята из его строительного управления,
за три (3) часа, Могут, когда хотят.   
А вот загадка: как он дверь в коридор открывает? Никто не знает.   
Его в управлении любят. Говорят, он всю вину на себя взял, дескать,  грубо нарушил технику безопасности.  Хороший мужик.
Мне повезло, я увидел самый эффектный завершающий период восстановления, когда человек избавляется, наконец, от мучительных болей, начинает снова управлять своим телом.  Буквально на следующий день врачи сняли часть железок
с его правой руки.  Теперь ему надлежало интенсивнее ею махать, что он
с удовольствием  и выполнял.  Потом, как бы сам собой, исчез запрет на общение.
Мы подружились.  Он был в полном восторге, когда я показал ему кооперативный мат белым, на втором (2) ходу, который не только в обиходе, но и во всей шахматной литературе, называется «дурацким».  Мат быстрее «детского».
- «Так и пишут – «дурацкий»?
- «Так и пишут».
- «Нет, серьёзно?»
Пришлось притащить ему соответствующую книжку.
                74 Москвее некуда.   Чудом выжившие.

«В шахматы» Витька больше мне не предлагал, зато оказался весьма серьёзным противником в «дурака» и «козла».   
А вот мой  околостроительный рассказ ожидаемого успеха не имел.
Что нового  я мог ему сообщить о доме на Потылихе, когда он сам его строил.
Это был предпоследний его объект. 
Наоборот, от него я узнал, почему наш, намеченный на июнь переезд, осуществился только в октябре;  как случилось, что лифты (лифт?) и лестница подъезда не углубились, как планировалось, до подземного гаража; и выслушал серьёзные опасения  по поводу, не дай Бог, возможного пожара в доме.
Он, к сожалению, оказался абсолютно прав.
Спустя много лет пожар-таки случился на двадцать пятом (25) этаже.
Погибли люди.
А  я с ужасом наблюдал, как полыхает. От нас прекрасно видна та моя башня.
Так завершается моя новелла «об обезьяне».
Кстати, отношение Виктора, к кличке, с выздоровлением стало быстро меняться.
Он уже не откликался, а наиболее настырным возражал:
- «Какая я тебе обезьяна? Я – орангутанг. Славка, говорит, что в переводе
с малайского «orang-utan» - «лесной человек».
- «Да» - сразу отзываюсь я, - «Лесной, от слова «леса», «строительные леса».

          ИЛЛЮЗИОН.
        (5.8.89.)  Песня.
                1.
А вы знаете, как ловят обезьян,               
Обнаружив в их характере изъян?               
Вкусный финик, пустой кокос -               
Погремушка для дураков.               
Чуть терпенья среди кустов,               
Чуть отваги - схватить за хвост.
               
Обязательно одна из обезьян               
Сунет лапу и сработает капкан.               
Где проникнет ловкачка - кисть,               
Там застрянет кулак - дурак.               
С этой гирей куда и как?               
Подерись-ка, позаберись.
               
О, жадный примат.               
Разжать кулак не хватает ума.               
О, жалкий макак.               
Не жди века - разожми кулак.
                Проигрыш.
                2.
А вы видите как караван ослов               
Управляется при помощи хвостов?               
Сена бантики навязать               
На хвосты, не для красоты.               
И пойдут ослы, как ослы,               
Нос уткнув в предыдущий зад.
               
О, славный осел.               
Упрямо прямо башку несет!               
О, слабый умом.               
А сено-то поделом с дерьмом.
                3.
А вы слышите хоть что-нибудь сквозь шум?               
А вы чувствуете - вешают лапшу?               
Сети липкие ткут и ткут.               
Телетлен, теледребедень.               
Телебашня бросает тень.               
Телебашня то спрут, то кнут.
               
О, теленапасть.               
Глазок увяз - всей душе пропасть.               
О, теледурман.               
За каждой дверью экраноман.
               
О, иллюзион.               
Икон и окон убийца он.
      
Ну, согласен.  Ну, не в тему.   Но, уж очень захотелось.
Конечно, напрашиваются табулатуры, ноты.
Эта приставучая мысль мучает меня с самого начала и мешает творческому процессу. Но если вдруг по какой-либо причине придётся впихивать сюда и мой музыкальный пласт, нет лучше об этом не думать… 
Пять (5) недель делали врачи тогда мне левое колено. Правое тоже нуждалось в ремонте, но те, кто уследил за моей прыгающей хронологий, уже догадались –
я выписался и пошёл защищаться.
И теперь мой кораблик, сдав часть груза на причалах других тетрадей
и отстоявшись в нижнем доке письменного стола,  выплывает в совершенно
иной больнице.   
То есть, не совсем так. Сначала был очень короткий штормовой и, действительно, небезопасный  переход.  Несколько дней я пролежал в одном (1) из корпусов больницы имени Склифосовского, в палате с видом на мой, давно покинутый детский двор. Мой верный блокнот нужен был там, практически, только как источник чистых листков. На них я почти постоянно писал инструкции для дежурящих снаружи близких.   Сигналы SOS были приняты, спасательная операция прошла вполне успешно, и вскоре мы оказались в спокойных водах.
Впрочем, и эти четыре (4) дня оказались информативно полезными.
На подоконнике, как будто нарочно для меня валялся потрёпанный болгарский справочник по лечебным травам.  Таких в СССР точно не печатали.
Настоящий сигнал. Я ведь и жив-то был благодаря чистотелу.
Тут я начал систематизировать свои знания.
В блокноте рубрика «Травник»,  первые (1) записи. 
Французский вариант. Модератор. В книжке перевод с латыни был донельзя  прямым – усмиритель.
И тут же шутка Марины: мордобой с агрегатом.
Сейчас в связи с сетью слово общеизвестно.
Так вот, модераторы, какие вы, оказывается.
Марина шутила, но именно здесь потом появляются и проверенные наши собственные индивидуально эффективные рецепты.
Такие, например, как практически универсальный для неё:  багульник в сопровождении.  Я и сейчас порой залезаю сюда, проверяя память.
Заграбастать справочник не удалось, за  два (2) часа до перевода в соседней палате
отыскался хозяин.
А вот, что написалось у меня, практически сразу после.
Стоило мне лишь первый (1) раз (1) выспаться.
 
                ТРАВЫ.   
               (16.11.80.)     Песня.
                1.
Обожгли меня ветра, да стрелы дороги.               
Осмотрелся – где дорога, там и подорожник.               
Поклонился я траве, дал траве ожоги.               
Приласкала их трава. Понял я, что можно               
Не бояться вражьих стрел. Мать -  земля поможет.   
                2.
Поселилась во мне хворь, болезнь одолела.
На землю упал с коня, коня не стреножил.
Всколыхнула мать – земля травой – чистотелом.
И слетела хворь моя. Понял я, что можно
Не боятся хвори злой. Мать – земля поможет.
                3. 
Не даёт печаль – тоска по ночам покоя.
Собирал с травы в ладонь росу осторожно.
Опоил глаза настоем, мятой, сон – травою.
И спустился ко мне сон. Понял я, что можно
Не бояться страшных дней. Мать – земля поможет.
                4.
А от скорби, говорят, ни травки, ни корня.
Не забыть, не победить, не закрыться ложью.
И такая мне судьба, жить с любимой скорбью.
Есть надежда – будет жизнь. Жить со скорбью можно.
Есть и правда – будет смерть. Мать – земля поможет. 

А всё-таки самые невероятные поводы порою подталкивают нас к стихотворному творчеству.  Ну что мне та книга?  Была бы она романом, или, ещё круче,  поэмой, ничего бы в ней не понял.   Близкий - то, он близкий, болгарский, да всё равно совсем другой.   Подвернулся справочник, и с картинками, и с латынью.
Мёртвая – то, она, мёртвая, латынь, да всё равно доходчивая, по причине повсеместных  бесчисленных  эхо.   
Попалась мне книга,  где присутствовали  аспарагус и  астрагал,
а  Аспаруха не было.  Ну, аспарагус и  астрагал, это такие полезные растения.
Трудно не догадаться -  о какой книжке я речь веду.
А   Аспарух – хан болгар (или булгар?).    Тот самый, что привёл их на Балканы.
Кто-то пишет «вторжение», кто-то «бегство», а кто-то считает те события,   
примерно полутора тысячелетней (1500)  давности не абсолютно беспроблемным,
как всякий переезд, но всё-таки простым переселением  по новому месту  жительству.   Правда, целого народа.  (На самом деле, конечно, половины (1/2)).
А вы знаете, что район, открывающийся мне в тот момент под окном палаты
четвёртого (4) этажа, где расположено неприятное, «стрёмное» отделение знаменитой больницы, тот самый, где прожил до двенадцати (12) лет тоже
«неизвестно почему называется Балканом» - шутит  И. Т. Кокорев -
«оправдывая такое громкое имя лишь тем, что осенью он так же непроходим, как Балканские горы».
Это совсем не тот Кокорев, садик которого я вспоминаю по разным поводам,
и он, конечно, лукавит.   Есть даже несколько версий, почему местность называлась «Балканами».  И по прошествии времён все они (да простят меня учёные, особенно мои учёные друзья) могут считаться верными. 
Ограничусь  одной (1).   С детства помню  остатки оврага с прудиком, как раз (1)
по пути в школу.  Балка – овраг. Что не ясно?
Вот такая маловероятная книжка валялась на подоконнике над поляной,
где я когда-то научился играть в футбол.
А если бы там оказалось другое издание?
Или вовсе отсутствовало чтиво?   (Там ведь, действительно,   как-то не принято читать? Там принято свои истории болезни рассказывать.)
Мне, кстати, травник, не помешал и их запомнить. 
Вот, например, наш главный читатель, хозяин единственного (1) обнаруженного 
мною за четыре (4) дня экземпляра печатной продукции.
У вас, наверное, сложилось, как и у меня, по началу, впечатление, что он болгарин.
Ничего подобного.   Армянин.  Из Сухуми.
Он косил от тюрьмы. Выползал из-под статьи сто семнадцать (117) по тогдашнему кодексу.  Изнасилование.  Скажу сразу – у него очень даже хорошо всё получалось.
Чтобы подтвердить одновременно (1) искренность чувств к потерпевшей и свою полную неадекватность, решил он инсценировать самоубийство. Якобы повеситься. 
(Это он мне сам сказал, что инсценировка, что не хотел, что не всерьёз.)
Вышло. Врачи в один голос говорили, что «откачался случайно»,  что, почему остался жив – медицина объяснить не в состоянии. 
Зато сумасшедшими признали, и заявительница  вроде бы согласилась на брак.
Помните: «жизнь – самое интересное кино», от моих Одинаковых.
Вообще-то, книжечку можно было заполучить. Он мне предлагал адресами обменяться, но я ушёл по-английски, не попрощавшись,  пока с ним следователь беседовал.  Мне одного (1) его пролога хватило. 
Психологические аспекты художественного творчества. 
Вопросы мотивации.
Проблемы поисковой активности.
И т.д. и т.п.    Круг настолько широк и серьёзен, что достоин полноты формулировки.  А, значит: и так далее,  и тому подобное.
И уж, конечно, причина вовсе не содержит, как очень многим кажется,
и  ещё большему числу  хотелось бы, следствие, а частенько,
даже не предполагает, что она натворила.   
И Анна Андреевна Ахматова, несомненно, права, в своих двух (2) известных
всем и каждому строчках. 
Знаете:
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда… 

                75  Москвее некуда. Чуть-чуть литературоведения.

Их цитируют, где не попадя, и кому не лень.
Если уж я решился, и, более того, согласился (здесь) с А.А.,
придётся  побеседовать обо всём стихотворении.   
Не пугайтесь, в нём всего двенадцать (12) строчек.

Побудившие нас, кстати, из второго (2) четверостишия (4),
то есть не завязка, не посыл.

А с начала там бунт против традиций, прочтите:

Мне ни к чему одические рати
И прелесть элегических затей.
По мне, в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей.

По мне, так это в одах и элегиях многое некстати,
и уж точно «не так, как у людей».   
А вы не находите, что «все быть должно некстати»
не очень к стати секретаря союза акмеистов.
Акмеи;зм  (от греческог ;;;; — «пик, максимум, вершина») возникшее в пику символизму. Акмеисты декларировали материальность образов, точность слова.
Налицо противоречия.
Слышу возражения и в левое ухо и в правое. 
Ты, что не понял, что ключевое слово «некстати»?
Ты, что не знаешь, что Ахматова отошла от акмеизма.
На год написания посмотри.
Но Анна Андреевна часто заявляла, что никогда не изменяла своему направлению.
(Я его, в зависимости от автора и от стихотворения, для себя называю
то «вершинизмом», то «виршинизмом».)
Существует и более весомое доказательство, чем даже чистосердечное признание.
Те две (2) строчки, с которыми я безоговорочно  согласен,
акмеистические – преакмеистические.   
Ладно, отстану. Завершающие четыре (4) строчки исключаю из разбора.
Тем более, что они такие живенькие.   
Но вот чего не пропущу, так это абсолютно бестактного заявления Ахматовой. 
Позвольте второе (2) четверостишие целиком.

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

На соре, на грязи, на навозе вырасти может вырасти только сорняк.
Не только возмутительно не политкорректно, но абсолютно антинаучно.
Ну, шучу опять.
Но, вот, что забавно. Каждый раз (1), когда я использовал  для негативного сравнения животное, растение, предмет (что случалось, конечно, многократно), возникало сомнение. Зачем же я обижаю животное, растение, предмет.
Случалось, что в следующих строчках я даже извинялся перед ними.
(Обязательно покажу при случае.) 
И на данную  разновеликость поставленных рядом Анной Андреевной стихов
с первого (1) детского прочтения обратил внимание.
Вдруг попадается мне эпиграмма на Анну Ахматову.
   
Автор Николай Моршен, поэт – эмигрант.
Вряд ли я смог бы познакомиться с этим автором, если бы мой молодой друг
и, в то же время маститый учёный не написал о нём диссертацию.
Николай Николаевич Моршен ( Марченко),  знаково родился через день после 
Великой Октябрьской Социалистической Революции (она же – Большевицкий переворот), то есть сам того не ведая в только что родившейся стране,
а покинул  её вместе с захватчиками – неудачниками  отступающими фашистами.
Одного (1) этого было вполне достаточно, чтобы мы, советские люди, никогда не услышали этого имени.  А он, нехороший такой человек, ещё и работал всю жизнь
на нашего заклятого врага.  И это ещё не всё,  папаша его был совсем уж враг, значительный антисоветский писатель.
В новые времена стало модно изучать эмигрантскую литературу, и вдруг оказалось, что там есть достаточное количество страниц, достойных не только  внимания специалистов,  но и представляющие очевидный интерес  для неглупого читателя.   
Мы же ещё и  в самиздате искали отнюдь не одну (1) «Лолиту».
Что касается поэзии русского зарубежья, то моё мнение значительно отличается
от принятой сейчас точки зрения.   Я считаю, что она (русская поэзия, оторванная
от русского языка), за очень редким исключением,  но зато с включением необыкновенно громких имён, малоинтересна.
И среди принятого мною списка (он так короток, что можно не учитывать порядковый номер (№) укатившейся волны) Моршен для меня номер один (№1).

Прочитав его сборник, появившийся в стране только благодаря  научному руководителю упомянутого мною молодого, да раннего таланта, и попавшего ко мне в руки только благодаря уже ему, я был приятно удивлён тем очевидным расширением границ поэзии, о котором я говорил всю жизнь, и которое, как я тщеславно надеялся, присуще мне самому.   
В любой статье о Моршене вы найдёте штамп  «мастер «игры в слова».
Но именно такое определение, понимая,  что невозможно претендовать на приоритет, я выбрал для значительной части того, чем я занимался и продолжаю заниматься.
Последнее стороннее замечание, Н.Н. умер летом две тысячи первого года (2001),
в Монтерее.  (Калифорния. Соединённые Штаты Америки).
Помещаю рядом подробную карту и свою записную книжку.
Господи, Боже мой, плотность знакомого населения почти такая же, как в Москве. 
Ну, и наконец, его строчки к Ахматовой.

     В ЗАЩИТУ СОРНЫХ ТРАВ
                Когда бы вы знали, из какого сора...
Растут стихи бывает, что из сора,
Но знать должны все внучки горожан,
Что сорняки средь сора у забора
Растут как орхидеи. Из с-е-м-я-н!
                1998.  Моршен.
Он тоже не спорит с первой (1) парой (2) строчек, но продолжение его явно раздражает. Текст, со всеми деталями, не оставляет в это ни малейших сомнений.

И ведь не только, и даже не столько о том, что для всеобщего озеленения и цветения
(у меня, правда есть серьёзные сомнения, что данные явления вообще происходят),
понадобились как раз (1) «одические рати» семян традиции, а культивация бесчисленных видов орхидей -  элегические затеи в чистом виде.
Весь пафос вынесен в название.  Борьба за равенство растений.
Помню, мне мгновенно вспомнилось высказывание их, американского, мудреца
Ральфа Эмерсона.  Впервые (1), ещё подростком,  я услышал его от своей «англичанки».
Вернее, прочёл.
Это была одна (1) из строчек для моего домашнего самостоятельного перевода. 
«What is a weed? A plant whose virtues have not yet been discovered».
Мысль понравилась мне даже раньше, чем я расставил складно слова в переводе.
И я её записал.  Запись, среди очень немногочисленных,  к моему удовольствию
и зазнайству,  сохранилась.
«Что такое сорняк? Растение, достоинства которого ещё не открыты». 
Или так.
«Что такое сорняк?  Растение, полезные свойства которого до сих пор не обнаружены».
Казалось бы, умеешь думать и чувствовать, как такие авторитетные люди - 
живи, да радуйся, лелей  свою гордыню.  Так ведь нет.
Неодолимая жажда уточнения и утончения.
Или просто инстинкт противоречия.
Мне вдруг захотелось заступиться  за Анну Андреевну.
И вот, что написалось:

Да, мне известно из какого сора
Растут стихи, не ведая… А зря!
Легко, поморщившись из-за забора,
За горсточку горёнку укорять.
И я не акме – ею не охвачен.
Сомнений нет в причинности семян,
Но почерк почвы внятен всем, тем паче
Двоюродным племянникам селян.
                2005.  В, Куроптев.

Я очень люблю рассуждать о том, что настоящие стихи не только приятнее
для глаз и ушей, но и информативнее, плотнее прозы. Полезнее!?
(Это, собственно, можно считать основным критерием «хорошести» поэзии.)
Видите, я уже готовлюсь оседлать одного (1) из моих дежурных коньков – горбунков.
Но если стихи приятнее и полезнее, то они, неизбежно, и более доходчивы, понятны.
То есть, не нуждаются ни в каком истолковании и расшифровке.
Но тут моя, казалось бы, нерушимая  монолитная конструкция мгновенно покрывается трещинами.
Почему мне, что-то уже написавшему и под ним подписавшемся,
практически всегда хочется рассказать предысторию и заострить внимание
на каких-то словечках.  (Есть ещё ведь и тяга к непрерывному редактированию.)
Ну, да Бог со мной, мне лишь бы подолбить по клавиатуре.
Почему  мой первый (1) круг читателей, которые, определённо, понимают меня лучше, чем я сам, и в чьём интеллектуальном совершенстве  (в отличии от моего)
нет ни малейших сомнений  (у них у всех  есть весомые соответствующие справки),
так часто настоятельно требуют  вопреки Оккаму множить ссылки.
Вот и с этой приминиатюрой (моё словечко, придуманное для обозначения жанрика –  довольно частое пояснение к моим публикациям) та же истории.
Прочли и твердят – наставь звёздочек.   
А может быть они лучше информированы, и знают, что посоветовать.
Заботятся о какой-то неведомой мне категории потребителей. (Ой, лукавлю.)
Или о себе – ждут сюрпризов.
Или, вообще, обо мне, хотят, чтобы как можно больше успел.
Ладно, соглашусь.
Ну, предыстория здесь как-то сама – собой  рассказалась, а знаков сносок
ставить не буду, не много их.   
А зря! – Что тут непонятного, ведать всегда  полезнее, чем не ведать.
Будь то стыд, тайна или ещё что-нибудь.
Забор – естественно,  наша государственная граница.
«Критик забугорный» забракован был  за злобную несправедливость. (Мою.)
Горёнка, в данном случае подразумевается маленькая гора.
И далее коротенькая цепочка: девичья фамилия (Горенко) –
акме (как я уже докладывал, вершина).  В следующий раз (1),  в нужном контексте можно  буде вспомнить    и о созвучии фамилии девушки Ани со словом «горе».
Последняя сентенция стишков о том, что  не худо было бы даже дальним родственникам  не забывать о присущем нашей общей родине климате. 

Вдруг мне стало интересно, а что я сам-то писал в тысяча девятьсот девяносто восьмом (1998).  Просматриваю. Никаких сюрпризов. Никаких провалов памяти
в обозначенный период времени.  Вторая (2), после долгого перерыва попытка музыкального сотрудничество с Кукой (вот сюжетец),  о кошке (куда тогда без неё),
«Снизу видно всё» я вам уже показывал.  Ага, вот.
    
     Сумасбродина.
    (приминиатюра)

За  сумасбродские  стихи
Сюда - туда  на  выселки.
У  нас  (вот  мой  зеркальный  хит)
Весьма  похожи  лысины.

Мне  часто  шнится,  то  есть  снится:
Плешь  Шнитке  тоже  не  лоснится.

Вопроса  яркая  краса:
Что  предпочтительней  писать?
                21.11.1998.

Уже известный и понятный вам цикл.
Одна (1)  из многочисленных моих игр в слова.
Видите, они (эмигранты) думают там о нас.  Во всяком случае, о некоторых из нас. 
А мы здесь, во всяком случае, некоторые из нас, не забываем о них. 

В данном случае, никакой нужды в толковании.
Оба (2) наших корифея уже ушли к этому времени, и оба (2), очевидно, до срока.
И в приминиатюры-то текст попал, только из-за умышленной грамматической ошибке   «шнится» - «снится».  Один (1) из характеризующих приёмов.   
А домой я тогда заехал только, чтобы в ванной от души поваляться.
И блокнот даже из сумки не выкладывал. 
И вот она – полилась психология.  Я и раньше ею занимался, тестами в основном,
а тут стал читать всё подряд.  Обстановка диаметрально противоположная. Отделение, вроде бы, с похожим названием, но здесь книги стопками на каждой тумбочке.  И через койку консультанты.

                76  Москвее некуда.  Поверяем арифметикой. 

Характерная случайность -  стартовая книга «Психология процессов художественного творчества» Мейлаха.
Я её потом, спустя много лет, перечитывал, не скрою местами с искренним удивлением.  Тогда  сосед по палате, учитель музыки по специальности, поразивший меня тем, что с первого (1) раза (1) произнёс мою фамилию с правильным ударением,  дал мне  её в паре (2) со знакомой уже книгой Леви «Я и мы».
Мне казалось, что она мне досконально знакома, взял только, чтобы не обижать хозяина (он настаивал на повторном (2) прочтении для разговора), но беглый просмотр привёл к неожиданным  результатам.   
Помните, я буквально двумя (2) страницами выше писал о неизбежности поэзии,
об её особой роли и специфических методах в великом деле обмена информацией. 
Я даже признался, что тема является одним (1) из моих бзиков.
И вот вам, пожалуйста,  блестящий пример и повод продолжить. 
Начну с развёрнутой цитаты (продолжение точно оправдает длинноту).
«По натуре, вы доверчивый человек, но жизнь научила вас осторожности. Лишь одному - двум людям вы решаетесь доверить самое сокровенное, но и при этом всегда испытываете чувство невысказанности. С некоторых пор вы поняли, что по самому большому счёту, человек безысходно одинок, но вы уже почти смирились  с этим и рады, что есть, по крайней мере, немногие люди, с которыми об этом можно забывать. Вы довольно-таки упрямы, но ваша воля иногда вам отказывает, и это сильно переживается. Вам хотелось бы быть более уверенным в себе, в некоторые моменты вы просто презираете себя за неуверенность – ведь, в сущности, вы понимаете, что не хуже других. Бываете раздражительны, иногда не в силах сдерживаться, особенно с близкими людьми, и потом жалеете о вспышках. Нельзя сказать, что вы не были эгоистичны, иногда даже очень, но, вместе с тем, вы способны, забывая о себе, делать многое для других, и если взглянуть на вашу жизнь в целом, то она представляет собой, пожалуй, во многих отношениях жертву ради тех, кто рядом с вами. Иногда вам кажется, что вас хитро и деспотично используют, вас охватывает бессильное негодование. Много сил уходит на обыденщину, на нудную текучку, много задатков остаётся нереализованными. Вы уже давно видите, сколько у людей лжи; сколько утомительных, никому не нужных фарсов, мышиной возни, непроходимой глупости – всё это рядом, и сами вы в этом участвуете, и вам это противно, - а всё же где-то, почти неосознанно, остаётся вера в настоящее.
Вы  самолюбивы, обидчивы, но, по большей части, умеете это скрывать. Вам свойственно чувство зависти, вы не всегда в нём сознаётесь даже себе, но вы способны от души радоваться успехам людей, вам близких и симпатичных».

Автор, дабы разоблачить обман,  приводит пример  цыганского гадания «для всех».

Мне понравился текст, я был сразу уверен, что из него получится забавная песенка.
Такая метода совершенно не возбраняется, особенно в таком «прикладном» случае,
но я почти никогда не использую весьма эффектный и эффективный приём.
А зря. В конце концов, какая разница как вы пишите пейзаж: с натуры, по фотографии или по памяти.  Смотреть надо на то, что получится.
Есть у меня такой замечательный пример. 
Когда-то понравилась мне очень маленькая мелодия моего, наверное, в тот момент самого близкого  друга, Серёжи Луценко.
Я мысленно то и дело возвращался к нему.
И вдруг вечером, взяв в постель чуть не первую (1) попавшуюся книжку, прочёл
в ней удивительно попадающие (по моему восприятию) слова. Совпало. 
Это был всего лишь исторический роман чешского  классика Алоиса Ирасека.
И просто самое начало, обнаружить легко.
Но не дословное цитирование, и уж точно не плагиат.
Другой автор из Чехословакии (потому что тогда), Сава Шабоук, называет это художественным мимесисом. 
            
               ЛУННОЕ МОРЕ.
             (Февраль 69.)  Песня.
           (Музыка Сергея Луценко)
                1.
Ночь опустилась, дремлющий город,     D A G D
Залитый яркою, лунною  свечой,            G Em D A
Для тебя одной.                Bm F#m
Как мне час твой дорог.                G A D
                2.   
Стройные тени чёрных деревьев
Падают строками, строятся слова,
Только рифмовать
В сказку о волшебной фее.
                3.
Знаю, что ты ушла. Только не верю,
Что не вернёшься ты лунною тропой,
Где гулял с тобой,
На волшебный берег.   
 
Вот, как я попался. Дело в том, что я не хотел здесь полностью легализовать 
Луцу.  И дело не в том, что собирался сообщить о нём, что-нибудь предосудительное.
Просто так диктовали  сложившиеся традиции текста.
Но что делать? Не обнародовать автора я не могу.

Впрочем, случай с «гаданием» Леви совершенно иной.
Я вознамерился полностью зарифмовать его.   
Читайте. Я так и назвал. 
         
         ГАДАНИЕ. (1.12.79.)
По сути, вы добры, доверчивы,               
Но жизнь вас учит осторожности.         
Лишь некоторым сокровенное,             
Но высказать всё невозможно.               
Уже давно вы ясно поняли,               
Что участь ваша одиночество.               
Порой тоска съедает поедом,               
Такая, что и жить не хочется.               

Но вы упрямо ждёте радости.
И боретесь со всеми болями.
Случается, что презираете
За неуверенность, безволие
Себя. Ещё за раздражительность,
За вспышки зла в общенье с близкими.
Они – бездушные мучители
Не видят – любите вы искренне.

Все силы тратятся на мелочи,
А главное всегда теряется.
Бывает – не хватает смелости,
Бороться с мерзостью и дрянью.
А сколько в жизни лицемерия,
Непроходимой, злобной глупости.
Но в безнадёжность вам не верится,
А верится вам только в лучшее.   

Ну как,  получилось?   
Ответ всегда был положительным.
Ну как, про вас?
И опять утвердительный ответ, за чрезвычайно редкими исключениями.

Я не сразу догадался провести некое напрашивающееся  исследования,  мешал формат «от руки».  Но уже лет двадцать у меня есть цифры.
А почему бы прямо сейчас не провести сравнение.  И вы легко сможете проверить.
Итак, статистика. Весь фрагмент от Леви: двадцать две (22) строчки,
двести шестьдесят три (263) слова, тысяча семьсот семьдесят  (1770) 
знаков с пробелами.

Теперь преобразуем для удобства и точности эксперимента  песенку в прозу.
«По сути, вы добры, доверчивы,  но жизнь вас учит осторожности.  Лишь некоторым сокровенное,  но высказать всё невозможно.  Уже давно вы ясно поняли,  что участь ваша одиночество.  Порой тоска съедает поедом, такая, что и жить не хочется.               
Но вы упрямо ждёте радости. И боретесь со всеми болями. Случается, что презираете
за неуверенность, безволие себя. Ещё за раздражительность, за вспышки зла в общенье с близкими. Они – бездушные мучители, не видят – любите вы искренне.
Все силы тратятся на мелочи, а главное всегда теряется. Бывает – не хватает смелости, бороться с мерзостью и дрянью.  А сколько в жизни лицемерия,
непроходимой, злобной глупости. Но в безнадёжность вам не верится,
а верится вам только в лучшее».   
Итак: строк – десять (10), слов – сто девять (109),
знаков (с пробелами) – семьсот тридцать три (733).
Имеем  «уплотнение мыслей»  примерно в два с половиной раза (2,5).
Проверяйте, проверяйте, вы будете далеко – далеко не первыми (1)
за тридцать пять  (35) лет. Слова использованы, конечно, не все.
Это и было поставленной задачей.  Но «смыслы» первоисточника (1)
не  утеряны. Ни единого (1).   
Присутствует ещё и музыка. Она тоже эмоционально насыщена и весьма информативна.   
Кстати,  песенка «Гадание»,  несколько неожиданно для меня, сама превратилась
в тест.  Каждый раз (1) после исполнения (а пел я её в те времена,  да и позже,  достаточно часто), не приходилось даже переспрашивать, люди мгновенно реагировали. И суть их слов почти всегда была одна и та же.
Почти все без исключения подтверждали, что в песне достоверно описаны
их характер и волнующие обстоятельства их бытия.   
Среди «испытуемых» были самые разные люди, в том числе и знакомые с книгой,
и профессиональные психологи и психиатры. 
Ну что ж,  уличные гадалки и Леви правы. Кто бы сомневался!
Однако, с годами применения, тест дал и ещё один (1) результат.
Некую всерьёз озадачившую меня статистику.
Я не просто так в двух (2) предложениях подряд пишу «почти всегда», «почти все».
На моей памяти всё-таки есть два – три (2-3) десятка (10) случаев, когда слушатель реагировал противоположной фразой.  Тоже, не задумываясь, без паузы.
- «Ну, так это каждому годиться. Про всех».
Да, по-настоящему умных людей не так уж и много.  Мысль прозрачная.
Не это меня заставило насторожиться.  А вот что!
Среди ответивших «правильно», среди заметивших подвох  за всё время наблюдения не нашлось ни одного (0) представителя мужского пола.  Только девочки.
Мужики, я уже давно призадумался, советую и вам.
А утверждается, что мошенники чаще обманывают женщин.
Я посмеиваюсь и зачитываю сейчас последний абзац вслух.
И вот сиюминутный комментарий моей жены Марины
(она, в своё время, попала в те два-три (2-3) десятка (10)):
- «Женщины не сдерживаются, рассказывают, признаются, жалуются, предупреждают. А мужчины, ну никак не хотят выглядеть лохами и болванами.
Гордыня не позволяет. Предпочитают помалкивать».   



                77-80 Москвее некуда. Позитивные НЕ.


                77 Москвее некуда. Не судите строго.

Вот уже несколько месяцев,  заканчивая очередной сеанс материализации воспоминаний,  я откладываю свой потрёпанный синий блокнот в сторону.
Его место, слева от клавиатуры занимают то другие тетради, то деловые бумаги,
то какие-то бытовые квитанции.  Я ведь занимаюсь отнюдь не только нашим с вами текстом.  Но каждый  раз (1), вновь открывая свой бесконечно  (;) длящийся файл,
я снова достаю «кораблик» из секретера.  И каждый раз, прежде чем посмотреть «страничку для сегодня», я вижу белый авантитул  с весьма корявым рисунком.
Если  с пристрастием рассматривать всевозможные мои  учебные табели и справки об успеваемости,  коих у меня,  не знаю уж к счастью, или несчастью, существенно больше нормы, то многие оценки вызывают недоумение.
Иногда они, учитывая моё отношение к предмету, кажутся незаслуженно завышенными, иногда, наоборот, плохо вериться в то, что по определённым дисциплинам  мне могли  поставить «четыре» (4)  или, даже, «три» (3)
в четверти (1/4),  в году или на экзамене.   
Все мы знаем, что оценки, почти в ста процентах (100%) случаев определяются
не только уровнем подготовки.   Они, скорее, отражают общие обстоятельства.
Они целиком и полностью зависят от ситуации.
Я уже рассказывал вам о некоторых моих экзаменах, и, поверьте,
что у меня в запаснике ещё немалое количество соответствующих анекдотов.
Я ведь не пишу здесь сценарий для СТЭМ (студенческого театра эстрадных миниатюр).  Самое смешное и достойное, конечно, всё равно расскажу, не сдержусь.
Но в соответствующие моменты.  И уж я-то, конечно, помню и понимаю, почему
в тех или иных графах у меня тот или иной балл.   
И только одна (1) единственная (1) моя оценка вызывает у меня неподдельное изумление.  Моя «пятёрка» (5) по рисованию в школьном аттестате. 
(На всякий случай - сейчас данный предмет называется шире - «ИЗО».)
Дело в том, что я никогда в жизни не умел рисовать.
Конечно, в раннем детстве я увлекался танками и кораблями и
пытался их изображать.  Но уже в «начальной» (помните, как я в  самом начале повествования называл свои школы; впрочем, и в государственных реестрах,
те мои четыре (4) класс официально назывались «начальными»), глядя на рисунки своего одноклассника и близкого друга Вовки Орлова, отчётливо понял, что изобразительное искусство «не моё».   У Вовы папа был художником и дверь-в-дверь
с их комнатами на первом (1) низеньком этаже пожилого дома  находилась его мастерская.  Выстроено – создано, определённо, специально для него, помещение было весьма простым, но, одновременно, оригинальным способом.
Для этого каменщики  заложили с двух (2) сторон большую арку, когда-то служившую въездом во внутренний двор.  Позже моё окрепшее логическое мышление подсказало, что Орлов – старший, был, по всей видимости,
художником известным. А тогда я просто иногда попадал в умно перестроенные   
ворота и мне там нравилось. Кажется, Володя тоже стал хорошим художником.
Оценка моя по рисованию, впрочем, перекочевала в аттестат из результатов
за восьмой (8) класс, то есть уже из школы, которую я называю «любимой»
(что, конечно, не отражено в государственных  формулировках). 
И от этого моя «ИЗОгадка» только усложняется.
Во-первых (1), рисовал и чертил в то время и дальше я всё реже и реже.
Во-вторых (2), способствующие высокому баллу отношения с соответствующим преподавателем или преподавателями (даже этого я не помню) никак не могли сложиться. Вот только один (1) эпизод из моего тогдашнего поведения, и он именно
с урока по рисованию.  Уже сорвав урок, мы продолжали активно развлекаться.
Я вместе с друзьями соорудил у дверей  башню из нескольких табуреток и стульев, отошёл в противоположный конец класс и швырнул в неё свободным предметом мебели.  Обрушение произошло как раз (1) в тот момент, когда в аудиторию вернулась учительница вместе с призванной на помощь директриссой.
Возможно, моей заступницей была наша классная руководительница, Виола Ивановна.  Мало кого из преподавателей даже в своей любимой школе я помню
по именам. И её имя сохранилось, скорее по негативным причинам.
Все три (3) года, проведённые мною в её классе прошли в обстановке непрерывного активного конфликта с ней.  Конечно, и моего личного (я был злостным нарушителем дисциплины), но скорее общего. Класс не принимал её и был практически неуправляем.  А она не могла проявить нужную твёрдость, часто срывалась на истерики, чем только усугубляла ситуацию.
Мы же, негодяи, чувствуя её слабость, просто третировали её.
И я был среди лидеров.
Она же, выгоняя меня чуть ли не каждый раз (1) из класса, тем не менее   
на всех собраниях неизменно повторяла:
-«Мальчик любит учиться».
И ставила мне «отлично» (5) по своим географии и астрономии.
Мы ведь не были полными идиотами, что-то видели, понимали, но…
Ограничусь лишь одной (1) историей.  Я часто рассказываю её, 
ещё чаще вспоминаю.  Так часто, что мне кажется, что я уже не раз (0)
записывал, и даже публиковал её. 
Будем считать, что это существенно задержавшиеся извинения.
Уже студентом и большим «крутышкой» я как-то попал на вечер выпускников.
(На подобных мероприятиях я бывал только три (3), нет, четыре (4) раза (1),
и всегда только в этой, любимой школе.)
В столовой, чудесным образом превратившейся на один (1) вечер в кафе
с весьма богатым ассортиментом, сразу был усажен за стол самых,
что ни на есть, засветившихся рож разных выпусков.
Пошли мемуары.  О первых (1) любовях. Об известных девчонках
диаметрально противоположной категории.  О прогулах. О драках.    
О невероятном голе моего друга Володи Агеева (читайте мой рассказ
«Удар скорпиона»).  О первых гитарных и творческих опытах.
Круг всё множился. То мы по очереди пели, то хором смеялись.
Но слышно было и ещё один (1) стол. Там собрались большая компания
дам бальзаковского возраста. Они тоже веселились от души.
Кое-что долетало и до нас.   Их выпуск праздновал юбилей.
Четверть века. (1/4;100).  Заглавной темой  была их необыкновенная,
замечательная, добрая и мудрая классная руководительница.
Они сокрушались, что она заболела и не смогла присутствовать, клялись, что назавтра всем скопом отправятся к ней домой, и с восторгом вспоминали походы, волейбольные матчи, откровенные разговоры и всё, всё, всё.
Создавалось впечатление, что эта фея была свидетельницей на всех их свадьбах
и крестной матерью всех их детей.
Мы переглядывались недоумевая. Что же это за ангел  во плоти из нашей школы.
Наконец, я не выдержал и подошёл  к их сдвинутым столам с поздравлениями
и прямым вопросом.  Девочки  (помните, когда-то школа была чисто женской)
оказались первым (1)  выпуском Виолы Ивановны.   
Впрочем, я ведь о рисовании.
Поэтому.

         РИСУНКИ НА ОКНАХ. 
    (Начало января 74.)  Песня.
Окна автобусов, окна трамваев,               
Тёплая летопись зим холодных.               
Строчки, рисунки просятся сами             
Остановиться на белых полотнах.            
Маленький мальчик рисует лошадку,      
Вот он расплакался – вышел верблюд.    
Кто-то кому-то признался украдкой,          
Тёплыми пальцами вывел: «Люблю».    

Просто печатаем обе ладони. –
Здравствуйте люди. Какие новости?
Всё-таки отыскался подонок
И приписал неприличное слово.
Кто-то приклеил счастливый билетик.
Делится, добрый,  со всеми удачей.
Кто-то вдруг вспомнил, взгрустнул о лете,
Солнце рисует, как счастья печать.

Всё принимающими томами
Книга для всех катит по линии.
Люди, пишите на окнах трамваев.
Только хорошее дарите инею.
Будет любим тот, кто внял моей просьбе.
Счастлив тот будет, чей радостный след.
Славен тот будет, кто пальцы морозя,
Пишет стихи для людей на стекле.

Помню, я пел её тогда, уже для всей, объединившейся столовой.
И в предпоследней строчке самодовольно, как я это делал почти всегда,
вместо  «славен» спел «Славой».   
Но замена одного (1) слога, да ещё самим автором, вполне допустима.
А по большому счёту, я не допускаю нескромности.
В песне, несмотря на название, я нигде не рисую, только пишу стихи.
И, конечно, когда я, с позволения сказать, рисовал свою карикатуру
на самом первом (1)  чистом месте в своей тетрадке, то вовсе не рассчитывал 
на какие-то похвалы. Более того, я даже не собирался её широко показывать.
Несмотря на всю изначальную респектабельность и импозантность, блокнот –
всего лишь рабочий черновик.  Я вообще не очень аккуратно обращался с ним.
Как-то он развалился, и я наспех  приклеил обложку скотчем.
А сейчас, спустя годы, вдруг обнаружил, что присобачена она неправильно.
По невнимательности я  обложку перевернул.  Пусть так и остаётся.
Но я уже давно мучаю  и вас, и себя этим дурацким изображением.
Пора уже  обнародовать его.  Я его уже сфотографировал, но пока  описание.
Стилизованное изображение Москвы: овал окружной с подписью МКАД,
с книжкой – зданием  бывшего СЭВа (совета экономической взаимопомощи),
неясно какой  башней московского Кремля и высоткой на Отшельнической, расположенных, естественно, не точно, сжимает в своих объятиях  полностью заграбаставший  город огромный спрут – семиног (7).    
И подпись.  «Моя записная книжка». 
Метафора очевидна. Да и метафора ли?
У моего блокнотика, уже уходящего  за кулисы текста образовалось
(по названию конторы «Судоимпорт») ещё одно (1) сокращённое имя.
Я вставляю его в названия сопровождающих работу файлов.
СУДИМ.  Улавливаете - не судите меня.   
Никак не предполагал, что моя «калямаляка», приведёт к таким обширным,
разноплановым, а главное, продуктивным объяснениям и оправданиям.
Воистину, нет худа без добра.

                78 Москвее некуда. Нет, не вспомнил.

А тогда, страниц так сто сорок (140) назад всего-то и хотелось сказать,
что я имею моральное и информационное  право изобразить нечто подобное
и на карте США.  Но, конечно, не буду, учитывая современную общеполитическую обстановку.  Поймут ведь неверно. 
Штаты (так сложилось) почти не уступают Москве по количеству учётных записей.
Но мне-то хотелось зацепиться за некоего исключительно  яркого «возвращенца». 
Ретранслировать вам, по-доброму отредактировав, зачастую, нецензурный негатив,  пухлый сборник его анекдотов – былей.
И уж точно не могу отказать себе в удовольствии повторить за ним его
не гладкий и гадкий слоган.
- «Тогда самое дерьмо из нас уехало, а теперь самое дерьмо из тех возвращается».
Здесь, десятки раз (10;n) уже столкнувшись с патологической обидчивостью обозначенной категории людей, вынужден напомнить: то, что мне понравилась   
формулировка, не значит, что я согласен с сутью.
Я имел полное право зацепиться. Ведь он прицепился ко мне тогда в парке культуры как… да не существует такого цепкого репея!
Но с того времени (я имею в виду внутреннее время текста), вы в курсе, много чего произошло. И как-то сама собой то и дело всплывала эмигрантская тема. 
Ну чем не самоорганизация текста.
Сплошная синергетика.  Кстати, конспект книжки  Хакена с тем же названием впервые (1) появляется  у меня именно в «судиме», ну куда от него денешься.
Книжечки (все его) так себе. Профанатор.  (Профессор - фанат!?).    
Тем, кто заинтересуется вероятной разумностью хаоса, рекомендую Пригожина.
Принял я решение – ничего нарочно про эмиграцию не вставлять.
Она и сама проникнет – влезет.
Своё возьмёт. То есть, в данном случае, даст.
А ведь я тогда его  не вспомнил.  И всё, что якобы знаю о нём, на самом деле знаю только с его слов.  Он умный, он подозревал.  Поэтому, в доказательство,  сразу напомнил мне один исключительный случай.
Наверное,  осень шестьдесят восьмого (68).   В большом фойе между комитетом комсомола и наглухо закрытым актовым залом праздничные танцы.
Играют ребята из архитектурного с каким-то политически грамотным названием, возможно, псевдонимом на один концерт. Играют неплохо и неплохое,
но я-то уже что-то делаю сам, и теперь мне не хватает западных клише.   
И вдруг Руслан (вот кого внешне представляю отчётливо, но имя… известный дефект моей памяти: с большим трудом ставить рядом фамилии и портреты) втаскивает меня через сцену в тот самый запертый главный зал института.
На сцене и рядом в сумме (греческая сигма)  вряд ли больше десяти (10) человек,
от силы дюжина (12).   Здесь одна (1) из первых (1) «спевок» «Скоморохов».
И как раз (1) я знаю, что точно не первая (1).  То ли утром, то ли накануне
они уже встречались в зале редакции «Известий».
Известно мне об этом совершенно случайно.   Там работает мама моего
дворового друга, к тому же ещё недавно поступившего в наш ВУЗ.
Тогда я и не подозревал о том, что сейчас считается непреложным фактом
в моём, довольно широком окружении. 
Судьба назначала меня «сопричастным» гораздо чаще  принятой для обычного человека нормы.  Неплохо выразился, характеризуя данный феномен,
некий мой знакомый Дима Т.  (Кстати, не очень-то умный, и не очень-то приятель.)
- «Слав, от твоих рассказов фигеешь два (2) раза. Сначала, когда их слушаешь,
а потом, когда убеждаешься, что всё это правда».
Честно говоря, я и сам частенько фигею.
Так вот, мой юбилейный, парковый, заграничный, встреченный, узнавший
и приставший, оказывается и впустил ребят в зал (у него были ключи),
более того, он  был ответственным за проведения вечера от комитета комсомола.
Несомненно, он присутствовал в нашей десятке (10) – дюжине (12),
но я только сделал вид, что помню.      
А вы обращали внимание, что активные комсомольцы отъезжали даже чаще рядовых.  Вот и жена моего главного там друга была комсоргом.
И если бы года за три (3), даже за два (2) до отъезда, кто-нибудь решился заговорить с ней на подобные темы, то, определённо, не обошлось бы без скандала.
Мой старинный новый знакомый  был прирождённым активистом.
Как выяснилось, он, несмотря на совсем недавнее возвращение к родным пенатам,  был и одним (1)  из организаторов празднования.   Вроде бы даже частично  спонсировал мероприятие.  Поэтому он очень уверенно тащил меня в сторону Зелёного театра.  Он много раз слышал песенку в неофициальной обстановке,
и теперь твёрдо вознамерился оформить спустя долгие годы официально легитимность гимна (текст смотрите выше).   
Грехи мои давно забыты, убеждал он.
А заслуги будут высоко оценены.
Что ж, мне и самому тогда ещё хотелось зафиксироваться.
Может быть, даже, и нос кому-нибудь утереть. (Несколько сотен (100) носов.)
И всё-таки «тащился» я неохотно, с трудом. 
Вдруг (присутствовавшие  помнят) в театре вырубился свет, а спустя буквально десять (10) минут налетела  мощная гроза.
А стоит ли удивляться грозе двадцать восьмого июня (28.6.), да и с электропитанием сложности могли возникнуть  из-за повышенной  влажности.
Но я уже начал задумываться о деятельности моего строгого ангела – хранителя.
С тех пор (и с тех, и с других, и  со сравнительно недавних – со всех тех пор)
многое изменилось.  Был и ещё серьёзно организованный юбилей.
И уже не нашлось людей, предупредивших и пригласивших меня.
Впрочем, думаю, это я не нашёлся. Как раз тогда мы только что сменили адрес.
Но могли же проявить некоторое упорство…
На самом деле, справедливо – я ведь тоже не вспомнил вовремя.
Зато потом, месяца через два (2)  произошло вроде бы простенькое, но странное      
по сути событие.  К  годовщине была издана весьма красивая книжка со стандартным  набором глав. История Факультеты. Кафедры. Значимые люди.
Все выпускники с красным дипломом.  И т.д. и т.п.
Тираж, тысяча (1000) экземпляров невероятно мал даже для нашего крохотного института. Предназначалась она для раздачи, как раз (1) тем самым vip – персонам, из чьих имён в основном и состоит текст книги.
Могу вас уверить, что тех,  кто достоин такого подарка много больше тысячи (1000).
По крайней мере, на порядок (;10). 
Мне пришлось потом столкнуться с обиженными, что их обошли.
Были и пытавшиеся как-нибудь раздобыть книгу, но она не продавалась 
ни  в магазинах,  ни в принципе. 
Я, абсолютно резонно, в ней не упомянут.  В изданиях такого рода не предусмотрены соответствующие рубрики.  Но именно мне-то её как раз (1) и вручили. Прислали по почте. Нашлась возможность.
Я вовсе не собираюсь петь себе дифирамбы, и, признаюсь, расцениваю подобное вручение, как приз за достижения со знаком минус ( - ).
И, всё-таки, следует отметить, что если это было коллегиальным решением,
то такая комиссия, несомненно, обладала всеобъемлющей информацией и высочайшей компетенцией.
Если же это частная инициатива, то такому человеку нельзя отказать в порядочности и проницательном уме.
Наконец, если просто случилась ошибка, то ошибка, определённо, знаковая.
А вот до пятидесятилетия (50) наш институтик совсем чуть-чуть не дожил.
Поглощён, проглочен с потрохами огромным молодым и прожорливым хищником.
Гимн наш, да нет, тот мой текст, морально устарел.
У меня сразу автоматически стали появляться строчки реквиема.
Но нахальный внутренний голос упорно требовал переключить тумблер акцентов.
И последующие события подтвердили: к месту, скорее частушки или куплеты.
Такие строчки тоже выскочили.  А музыка оказалось на редкость адаптивной.
Не знаю уж, как это оценивать. Но талант-то Костин несомненен.
Ладно, что-нибудь обязательно напишется. Тогда и выставлю на ваш суд.            

Помните, недавно я немного пофилософствовал о сути времени.
Упоминались и «стрела», и «внутренний параметр», и «полный объём»,
и «эффект присутствия».  Необъятная тема.  Великолепная побудительная
причина для красивых и вовсе не пустых слов и мыслей.
Повод для захватывающих обобщений и фантазий.
Но мне  гораздо нужнее и важнее здесь простое, приземлённое, знакомое  всем.
Прошлое никогда не отпускает.   
Оно всегда находит способы…  Подсылает свих гонцов и шпионов.

В темноте юбилейная тусовка загрустила и потекла ручейками  в сторону
главного «входа – выхода», теряя  у каждого  ярко освещённого прилавка
мощь и единство коллектива.  Моё направление противоположное.
Но неожиданный мой сегодняшний компаньон и собутыльник, похоже,
и не собирался заканчивать общение. 
Пристал как банный лист.
Он как раз (1) рассказывал о нашем совместном посещении Кадашевских бань, несколько пугая меня своей осведомлённостью. 
Нет, он не был со мной в этих самых банях в один (1) из сентябрьских вторников тысяча девятьсот шестьдесят девятого (1969) года, когда я узнал, что смерть поселилась у меня на спине.  Тогда мы с Гошкой оказались там первыми (1) посетителями почти случайно. Именно Гоша наотрез отказался парить меня,
и, чтобы я не отвертелся, сам позвонил моей маме.
Уже  через несколько дней меня начали облучать, а вскоре, по принятому у них графику положили на операционный стол.
Ну, скажите на милость, как здесь обойдёшься без ремарок и вставок.
Первое (1): в дальнейшем я только нарушал и нарушаю врачебные графики, каждый день увеличивая «срок дожития» (если этот термин здесь применим)
с таким диагнозом.
Второе (2): Гоша тоже сейчас за границей, но недавно, думаю, не навсегда,
и  не в одном (1) из облюбованных «русскими» мест.  И не в США.  И не в Канаде.
Но, чёрт возьми, он ведь, действительно, русский.
И, тысяча чертей, так близко от дёргающих со всех сторон и всех времён меня адресов.
Мой спутник даёт мне шанс. Кадаши не были моей дежурной парной.
Я бывал там всего несколько раз (n) – неужели не идентифицирую. 
Но тут он сбивает меня с мысли, и озадачивает новым неожиданным набором.
Его, как будто совершенно не расстроил «конец света» и тот факт, что ему не удалось стать моим концертным директором.
Совсем иное, и многое, интересует его гораздо больше.
Он привёз мне  разноцветный букет сообщений из Сан-Диего.      
Хочу предупредить, что сейчас намечается очередной заезд на территорию
«кино для взрослых».  Но что же делать – без таких экскурсов не будет полноты.
Я уже признавался, что порой мне  затруднительно общение  даже
с симпатизирующими,  вполне безопасными и по-своему любящими меня
людьми из прошлой жизни. 
В Сан-Диего он слышал один (1) весьма зажигающий рассказ обо мне.
И у него есть общий вопрос: по-прежнему ли я также раскованно  и рискованно
веду себя с противоположным полом.  Он протягивает мне письмо, извиняется,
что не сдержался и прочёл его.  Как это мне всё сходило с рук.

                79 Москвее некуда. Не проходите мимо.

- «Не всё».  Коротко напоминаю я.
Нет, он и не думает меня как-то порицать.
Просто за рубежом такое не позволительно даже с проститутками.   
К тому же он всегда был против оплаты подобных услуг.
Я настораживаюсь. Что он может знать о моих жизненных обстоятельствах.
Да, похождения мои частенько становились достоянием гласности.
Но жизнь моя состояла отнюдь не только из похождений.
Было и иное, и мне бы не хотелось некоторые вещи обсуждать.    
Наконец,  он конкретизирует (мы на подходе к Андреевскому мосту).
Его интересует, хожу ли я  купаться ночами.
Под фонарём я читаю милое письмо, и облегчённо  выдыхаю.   
Вполне, кстати, безобидный случай.
Появляется возможность выполнить одно из обещаний читателям.
Там, наверху у меня:  «посещения парка и Нескучного сада, как правило, имели разнообразные и весьма увлекательные продолжения. И тут я  теряюсь при подборе музыкальной иллюстрации к тексту. О соответствующей песенке (или песенках) будет объявлено несколько позже. Обязательно объявлено и обязательно вставлено». 
Объявляю и вставляю.
 
     НЕ ПРОХОДИТЕ МИМО.
             (4.8.84) Песня.
                1.
Итак, начнем, сначала будет проза.    
Противно говорить об этом в рифму.    
С вечерней смены, возвращаясь поздно, 
Я повстречал на набережной нимфу.      
Итак, она купалась нагишом            
И я, конечно, мимо не прошел.         
Недаром это слово "голышом"
Рифмуется со словом "хорошо".
                2.
Одна из куколок, достойных приза.
Нет восемнадцати, но, право слово,
Такая, что любая экспертиза
Признает ее зрелой и готовой.
Но, в общем, эти строки не сюда,
Здесь будет все, не будет здесь суда.
Итак, она купалась нагишом
И я, конечно, мимо не прошел.
                3.
Есть у меня один смешной приятель,
Меня он кличет старым крокодилом.
Я в жизни кличек не привык бояться,
И эту принимал с улыбкой милой.
Он прав, как настоящий крокодил
Я очень точно снизу к ней подплыл.
Она купалась, пробуждая пыл
И я, конечно, мимо не проплыл.
                4.
Потом, конечно, мы меняли позы.
Дуэтом мы сыграли, как по нотам.
Вставало солнце, было уже поздно
Звонить домой, ссылаясь на работу.
Теперь скажу без тени хвастовства:
Я шесть часов ее не одевал.
Она купалась, я ее купал.
Я рад, что эту ночь я не проспал.
                5.
Признаюсь, что в разнообразной жизни
Бывал измучен я, бывал в запое.
Случалось, среди жизненных коллизий
Я не всегда партнерши был достоин.
Но в случаях таких, ах, если б мог,
Поставил бы я личное клеймо.
Она купалась - рядом бойкий мост,
Но только я спустился, я всерьез.
                6.
Я гарантирую и качество, и школу!
Кто ляжет с ней, тот мне обязан ставить!
Я подарил ей ощущенье пола.
На это все еще способен Слава.
Я выбрал тело среди прочих тел.
Не промахнулся я, не пролетел.
Итак, она купалась нагишом
И я, конечно, мимо не прошел.

Она там. Была замужем, но сейчас работает секретаршей  у заинтересованного
в ней босса, и полностью счастлива.
Он здесь, выполнил приятное поручение и проставляется, так как полностью согласен с песенкой.
Мы проходим с ним до обрывчика череды бетонных плит.
Песок уже давно превратился в грязь.
Да и в такую воду я не полезу.
Здесь. Мы смеёмся.
Моя подмоченная репутация немного подсушена. 
На каждом углу работают ночные поилки. Такого в Америке тоже нет.
Я знаю о нём, кажется, всё. Одно (1) время он даже учился в группе с моим ближайшим до сих пор другом. Но так и не вижу его в старой Москве. 
Меня, правда, не очень-то и волнует данный факт. Ведь его отъезд пришёлся на начало семидесятых (70), когда Леонид Ильич разрешил-таки воссоединяться.
А я давно уже решил не мучить свою память детализацией  именно этого периода.
Хотя как раз (1) некоторые исчезновения людей из моей жизни (особенно эмиграция
Лёшки Босого, так он сам себя сейчас называет, запомните это имя) запечатлелись.
Вторая (2) гроза гонится за первой (1). Мы залетаем в дружеский павильончик.
Хозяева здесь армяне и всё здесь напоминает  так полюбившиеся мне кафе – шантаны Еревана.  Ребята скучают вдвоём (2) под навесом.  Один (1) наш, местный,  второй (2) их – так положено, так по понятиям. 
Но и тот, и другой мои добрые приятели.
Армянин, выпускник университета, математик, не скрывает, что в Москве транзитом. Его направление – США, Калифорния.
Я его любимый посетитель.  Из всех, с кем он общался в нашем центральном, престижном, образованном районе, я единственный, кто знает, что такое «свёртка»
и «клика».  А тут ещё и рассказчик из такого зовущего Сан-Диего.
Тут появляется письмо номер два (№2).  Он определённо всё распланировал заранее.    
Он ни о чём не хотел говорить днём при ребятах (господи, они же с его потока), которые назначали мне встречу в «Кирпичах» (знаменитая пивная) и усадили нас рядышком.
Я читаю и вспоминаю.   
С автором письма я знаком только заочно. Мы даже ни разу (0) не разговаривали по телефону. Но, в нашем случае, это не играет ни какой роли.   
Пенка  рос совершенно обычным московским мальчишкой.  Добрый, весёлый.
В меру драк. В меру троек (3).    Выделялся, пожалуй, лишь умением рисовать.
Причём, не просто рисовать.  Уже в младших классах он считался мастером смешных  карикатур и  комиксов, порой длиною в целую тетрадь.
Десятилетка (10) пролетела почти незаметно.   Он то делал уроки, то рисовал стенную газету, то катался на лыжах со старшим братом.
Легко поступил в архитектурный, и всё уже катилось к небольшой, но крепкой карьере, как и принято было  испокон веков в их семье.
Но случилось иначе.  В тысяча девятьсот семьдесят четвёртом (1974), совсем мальчишкой, перед самым дипломом, ему пришлось уехать из страны.
Тут впору поговорить о его семье и фамилии.
Фамилия его была совсем не русская, но и не одна (1) из ожидаемых сейчас вами.   
Финская она была.  Петербуржская семья поданных Российской империи  потомственных железнодорожников  уже было начала необратимо ассимилироваться, пошли смешанные браки. Но рождались только сыновья
и фамилия не исчезала.  Отец Пенки познакомился со своей будущей женой
в самом конце  войны  и, пожалуй, был готов сменить фамилию на её – русскую.
Дело  в том, что несмотря на то, что и он и дед Пенки  были офицерами наших железнодорожных войск, фамилия всё-таки чуть-чуть мешала.
Тут произошло одно (1) из весьма понятных чудес. Жена сообщила ему, что её распространённая русская фамилия ничего не значит.
На самом деле, она почти чистокровная финка. И в соответствующих органах, конечно, известно об этом.  Что делать, в конце концов, он и не метил высоко.
Таким образом, Пенка и его старший брат были по крови финнами с финской фамилией. Но вот им-то как раз (1) это никогда не мешало.
И воссоединяться им в Финляндии было абсолютно не с кем.   
Ищите, как говорится, в другом месте.
В МАРХИ (Государственной академии) во все времена  высоко ценилось
творческое начало.   Быстро были замечены и Пенкины таланты.
Собственно, он их и не скрывал.  Постоянно участвовал в самых разнообразных мероприятиях.  И угораздило его однажды выставить среди других  своих разножанровых работ некую инсталляцию. (Выставил инсталляцию – тавтология какая-то  получается, хорошо хоть «выставка» не втёрлась.)    
Можно даже сказать, что он и автором этой работы не был.
Да, и работать совсем не пришлось.
Просто, оформляя выделенный ему угол, он вдруг отчётливо увидел, где она должна висеть.  Называлась инсталляция «Шинель деда».
И представляла собой  крепенькую ещё, сшитую из дорогого офицерского сукна шинель деда, полковника в отставке, фронтовика, о чём и свидетельствовали орденские планки.  Пенка  элементарно перевесил её с квартирной вешалки
на специально вбитый в стену импровизированной галереи гвоздь.
Он очень любил деда и гордился его военным прошлым.   
Никто как-то и не зацепился, по началу,  за «скандальную» деталь.
Из кармана геройской шинели торчала уполовиненная (1/2) бутылка водки.
Правда жизни.  Зрители понимающе кивали.
И вдруг, кажется, на третий (3) день, громыхнуло. Да как!
Не ранним уже вечером, когда сыновья бегали по освещённой лыжне
в Сокольниках (вот что в них было особенно финским), в дверь позвонили.
Вежливые ребята поставили перед мамой два (2) довольно объёмистых ящика
и почти без объяснений удалились.  Они не грубили, ничего не забрали.
Напротив, вернули в дом имущество.
Но маме, почему-то сразу вспомнился когда-то, в сталинские времена, 
проходивший у них обыск.
В ящиках находилась не только аккуратно сложенная  пресловутая шинель,
но и вся Пенкина часть (вплоть до бутылки и гвоздя) экспозиции.
На утро, правда, выяснилось, что студенческая выставка ликвидирована целиком.      
Но ему от этого не стало легче. Пенка был назначен главным виновным,
днями исключён из комсомола, института и выслан из страны.
Как говорили –  одним (1) самолётом с Солженицыным.
(До сих пор не знаю, было ли так на самом деле, или это точная метафора.)
Причина жёсткой реакции была озвучена – та самая водка из «Шинели деда».
И никакие объяснения, оправдания, извинения приняты не были.   
Неосторожно инсталлировав на видном месте старое, потёртое военное пальто, Пенка потревожил прямо-таки инфернальные сферы.
И пусть всем нам известно, где находилась центральная администрация данного отдельно взятого Ада, от этого она не становилась менее опасной. 
И пусть он просто попал «под раздачу», стал жертвой некоего истерического
(не путать с «историческим») решения, но жизненная программа парня была изменена раз (1) и навсегда.  Могущественные силы  указали ему на место
вне нашего социалистического пространства.

                80 Москвее некуда. Не отменишь!

И надо же, как всё совпадает -  «installation» в переводе с английского и «размещение»,  и, даже,  «процесс установки программного обеспечения на компьютер». Как точен и, одновременно (1), мистичен, бывает язык.   
Именно в таком сжатом репортажном стиле я услышал эту историю в июле,
или в августе тысяча девятьсот семьдесят пятого (1975).   
Пятого мая (5.5.), сразу после Пасхи (так решил, подписывая моё заявление, решающий начальник; я уже отмечал, что частенько коммунистическое начальство ориентировалось и ориентировало по православному календарю) я вышел на работу в московском метро. И сразу познакомился с Пенкой – старшим (назову так).
Теи самым старшим братом – лыжником.  На лыжах он катался (бегал), действительно, очень хорошо, но, поверьте, много чего ещё было замечательного
в этом парне.  Мы быстро подружились,  но не сразу он посвятил меня в свои неприятности.  Я даже успел наслушаться  заранее сплетен.  Они оказались абсолютно тупыми. Ни одна (1) буква, ни одна (1) интонация  из них не проникли
и не проникнут сюда впредь.
Нет, его никак не третировали, не ущемляли, не предлагали официально заклеймить брата, но…
Пенка – старший был  умным, честным, правоверным коммунистом.
Я скажу вам: расхожие анекдоты о несовместимости этих трёх (3) качеств не верны.
Ведь, чтобы доказать теорему, надо показать её правоту во всех случаях,
а чтобы опровергнуть достаточно единственного (1) отрицательного (-) примера. 
Анекдоты, естественно, не рождаются на пустом месте, не появляются по прихоти
какого-то ехидного ума. Сам видел, понимал, да не мог так доходчиво сформулировать  - от того и  смеёшься.
Конечно, как правило…
Но, пусть не часто, да встречались мне радующие исключения.
Не всё сразу увиделось, тем более, что и обитали мы не в «метрополии»
(здании центральной электроподстанции, там, кстати, трагикомическая история
с одной (1) из грандиозных фигур, украшающих фасад, найдёте – посмеётесь),
а на далёком островке, над дверями южного вестибюля  станции метро «Спортивная», с видом на стадион (там после меня поселился музей метро).
И, тем не менее, я заметил, что начальство и актив (если вы понимаете, о чём я)
как бы игнорирует Пенку – старшего. 
Наблюдался некий бойкот.  Странная какая-то (внимание, сейчас будет простое,
но удивительное наблюдение) «итальянская забастовка» наоборот, когда   
не подчинённые нарочито делают «всё по правилам», а именно  вышестоящие 
общаются с сотрудником (все с одним(1)) строго «по инструкциям».
Видимо и потому, что на мне тоже «было пятно», которое предстояло смыть добросовестным трудом, мы и подружились.
(А что?! Удалось! До сих пор храню корочку: «Ударник коммунистического труда».)
Именно  это его и обижало. Ещё вчера он «всегда и везде», а сегодня не зовут даже
на лыжные соревнования. Приедет сам, запишут, разрешат стартовать, и опять молчок.  Смотрю  на газетную фотографию из статьи  «С огоньком, присущим молодым». Я слева. Тут и подпись с шестью (6) фамилиями.  Моя первая (1).
Мы, молодёжь, помогали тогда, летом семьдесят седьмого (77) строить депо в Выхино.  «Наилучших показателей за этот период добились комсомольцы строительного отряда службы ЭПС (мы, то есть). Ребята трудились по-ударному… была отмечена благодарностью руководства стройки» - сообщает газета. 
И здесь его нет, не взяли.  Нет, не справедливо.
Вот и младший уехал обиженный на несправедливость, «униженный и оскорблённый».  Числился, вроде бы в особой, привилегированной 
категории, но уже в Вене оказался в общей куче (не ругайте, ни куча,
ни яркие индивидуальности, я без издёвки).
А дальше Сан-Диего, место теперь уже традиционное. 
Добрый и отходчивый по натуре, он не озлобился и недолго таил обиду,
но почти сразу решил, что жизнь началась заново, что он теперь житель совсем другой страны, и вообще другой человек. 
С русскоязычными сразу решил не общаться. Работал таксистом, благо водить
его начали учить лет с семи (7), и совершенствовал язык.
В сводное время, которого почти совсем не было, что-то рисовал, чертил.
Он был, по сути, совсем один (1), и от этого, ему, как ни странно, было легче.   
Года через два с половиной (2,5) сели к нему в машину два (2) солидных мужика.
Он до сих пор не знает, почему они были без машины.
Разговор шёл о строительстве дома в «русском стиле».
Ясно было, что в архитектуре разбираются, но несли всякую чушь.
И тут он не сдержался.  Ляпнул им несколько профессиональных фраз.
Уровень английского уже позволял грамотно изъясняться.
А они, действительно были из архитектурной конторы, сразу поняли, что перед ними ценный кадр.  Известно же, что в США туго с архитекторами.
Они предложили ему работу и он из Сан-Диего уехал.
Ещё два с половиной года (2,5) он  успешно занимался частными домами.
Причём, понятно, строил не только «русские избушки».
Начал очень прилично зарабатывать, да ещё и женился на американке очень удачно. Купили дом, детей русскому языку он твёрдо решил не учить. 
Правда, пока была только одна (1) дочь.  Жизнь состоялась.
Помните, он генетически не особенно честолюбив.
Но, оказывается,  судьба приготовила для него ещё один (1) фокус.
Не пугайтесь,  это ведь счастливая история весьма успешного человека.
Но только вот, его решающий поворот, выезд на главную дорогу начинается
с печального эпизода.  В автокатастрофе разбился самый ценный архитектор фирмы.  Он был настоящей знаменитостью, и его даже нельзя было назвать сотрудником фирмы.  Скорее он сотрудничал с ней.
Так или иначе,  завис, оказался под угрозой чрезвычайно ответственный и прибыльный проект.  Старший босс собрал общее собрание. 
Речь шла о каких-то грандиозных промышленных интерьерах
(вот, оказывается, что у них самое важное и выгодное).
Заказ терять очень не хотелось, и босс предложил заняться доработкой.   
Откликнулись почти все, но именно Пенкина презентация через неделю была признана лучшей.   В общем, парень получил карьеру по таланту. 
И теперь он много чего уже настроил и даже какие-то  крупные государственные должности занимал.  Не знаю уж, как это сочетается.
Все уже забыли, что он из России, а сам он напоминать об этом не любит.
У него один из домов аж в Голливуде.   

И детей, четверых (4) учить русскому не стал.
Но одно (1) дело декларировать, и совсем другое выполнить.
Сначала он очень долго не приезжал, почти тридцать (30) лет,
но потом приехал отца хоронить, потом маму, и теперь стал приезжать, и с семьёй.
Можно не говорить дома ни одного слова по-русски, тем более что не с кем,   
но нельзя не слушать русских песен. (Так он сам сказал.)
И, как когда-то «финское»,  у них сейчас восстанавливается «русское».
Старшая дочь вышла замуж  за русского – программиста из  Силиконовой долины.
Мальчика вывезли шестилетним (6), и их семья всегда была двуязычной. (2).
Помните Леру, оператора ЭВМ с северо-востока США, ту, что сразу опознала русских в моих друзьях – путешественниках, так это его мама.
Далеко парень от родителей уехал, прямо по диагонали. 
С другой стороны, где ж ему ещё работать, генетическому программисту. 
Песни – это то позитивное, что Пенка вывез из России.
Всё о нём я, конечно, знаю только по рассказам старшего брата.
А в письме только лаконичное объяснение, откуда он знает «посыльного»,
как выяснил, что тот обязательно отыщет меня в Москве  и совсем уж простая просьба «не забывать его брата, ведь он остался совсем один (1), а переезжать отказывается».   Мне немного стыдно. Мы, действительно, давно не созванивались.
В последний сеанс общения с семьёй было всё в порядке.
Я выполнил поручение,  буквально, на следующий день.
Выяснилось,  что сын отправился к дяде, а с женой всего лишь долгожданный развод. Ещё через несколько дней, в ближайшую субботу, мы встретились,
и очень сдержанно попили пивка.  Он ведь теперь и летом катается в Сокольниках.
У него лыжероллеры собственной, продвинутой конструкции.
Ах, да я же вам не рассказывал, увлечённый творческо – политической эмиграционной темой, что на нашем  островке – лаборатории обитали сплошь изобретатели – рационализаторы. Причём их креатив распространялся далеко
за пределы нашей узкой специализацией по отлову блуждающих токов.
Петро, например, мастерил  электропечи для приготовления шашлыка.
Снаружи они выглядели самым разнообразным образом. От «ретро» до «техно».
Мне лично нравилась, на мой взгляд, самая эргономичная конструкция.
Вся, без пятнышка, серебристая, она напоминала трансформатор размером
со средний телевизор.  Спросом пользовались, похожие на стиральную или посудомоечную машину, а также замаскированные соответствующими декоративными дверцами под имеющуюся уже у клиента кухонную мебель.   
Внутри же находилась одна (1) и та же гениальная машина.
Вокруг мощнейшей лампы накаливания (которых, кстати, было до черта в нашей собственной подсобке)  вращался барабан с шампурами, которые, в свою очередь тоже вращались.  Всё это сильно напоминало модель солнечной системы.   
Только сразу было ясно, что и звезда, и планеты не наши. Иной мир.
И он, определённо, организован разумнее и красивее нашего.
Но дело, даже, не в красоте.
Я едал разные шашлыки, порой от больших, известных мастеров своего дела.
Кроме того, я свято верю, что настоящий повар, как и любой творец, добавляет
в блюдо специи своей души.
Но должен признать, что «мясо из машины» не уступало ни какому другому.
А, зачастую, было даже лучше.
И всего-то надо было неукоснительно следовать инструкции, которую Петро никогда не забывал приложить к изделию.   
Это была настоящая фирма. С ударением на последний слог. 
В комплекте с моим любимым «трансформатором» был весьма оригинальный саквояж.  Он предназначался для удобной транспортировки аппарата.
Они,  как нельзя кстати, подходили друг другу.
Создавалось впечатление, что так они  и приехали вместе с завода – изготовителя лет тринадцать (13) – тридцать семь (37) назад.
Но я уверен, что Петро, обнаружив где-то в куче  старого инженерного хлама, который, как известно, не выбрасывается никогда  ни в одной уважающей себя лаборатории,  кожух от неидентифицируемого уже электрического прибора
из славного прошлого Московского Метрополитена имени  Ленина
(а, может,  тогда ещё и Кагановича),  почистил, отреставрировал его,
а затем «встроил» в него свою замечательную конструкцию. 
Эта модель не продавалась. Видимо, дорога была по-особенному творцу.
Но я четыре (4) или пять (5) раз (1) брал её на бесплатный прокат, и непременно уговорил бы Петю сделать для меня такую же или очень похожую.
Уверен, что, несмотря на некоторую специфику характера, Петро бы не взял с меня ничего больше, чем цена комплектующих и материалов.
Но случился мой развод,  который, как я уже многократно сообщал, всё изменил,
и практически разбил мою жизнь на две (2) трудно сочетающиеся.
По сути, и текст-то мой является попыткой собрать всё воедино. (1).
Восстановить цельность. 
Вторая (2) жизнь  с лихвой компенсировала… восстановила справедливость…
открыла неведомое…   Можно длить и длить позитивные сентенции,
и все окажутся к месту.  Она сама и я в ней совершенно самодостаточны. 
Амнезия, выключение  прошлого в полном объёме до мая тысяча девятьсот семьдесят седьмого (1977) ничего бы не изменила в настоящем.    
Но ведь та, первая (1) тоже была.
И я просто не имею права…   

Продолжение следует.  81МН… 
Страниц  64.  Строк  3695.