Плоды безвременной кончины. Глава 13

XIII.

Над Москвой давно сомкнулась глухая, морозная мгла, когда Борис Дятлов, шатаясь от усталости и душевного пепла, вернулся в свои скромные хоромы. У крыльца его встретил верный слуга Никита с тускло поблескивающим масляным фонарем в руках. Никита был на редкость статным, красивым малым — ладным телом и чистым душой. Он принадлежал к той редкой породе дворовых людей, которые преданы своему хозяину до последнего вздоха. Борис его искренне любил и никогда не держал за бесправного холопа: обходился как с близким товарищем, равным себе. Да и сама судьба сплела их корни — парни приходились друг другу крестными братьями, ведь покойный отец Бориса когда-то держал маленького Никиту у святой купели. Они были сверстниками, вместе бегали босиком по лужам, делили нехитрые детские игрушки, а повзрослев, сделались неразлучными соратниками, пополам деля каждую горькую слезу и редкую радость.

— А я уж совсем тебя заждался, Борис Васильевич, — Никита шагнул навстречу, приподнимая фонарь, чтобы разглядеть осунувшееся лицо хозяина. — Всё к обеду поджидал, да глаза проглядел. Поди, чай, проголодался на таком-то ветру? Прикажешь на стол собирать, девки мигом горшки из печи вынут?

— Не надо... — Борис бессильно махнул рукой, проходя в сени. — Не до еды мне теперь, Никита. Кусок в горле застрянет.

— Что с тобой, свет? Поведай! — парень участливо заглянул другу в глаза, вешая фонарь на крюк. — С чего так припечалился, лица на тебе нет?

— Все кончено, Никита. Все прахом пошло, — глухо, мертвым голосом отозвался ловчий. — Не бывать Наденьке моей женой. Отняли надежду.

— Да как же так?! — ахнул слуга. — Ведь дело-то ваше почитай что решённым было! Великий князь слово дал, оставалось всего ничего — у старика благословение взять, по рукам ударить да к свадьбе хмельной готовиться!

— Никогда этой свадьбы не будет на этом свете!

— Что, неужто Шигона опять?..

— Отказал, — Борис со злостью швырнул шапку на лавку. — В глаза смеялся, старый пес! Начисто отказал. Мало того — пригрозил, что коли в Москве останусь, он меня в порошок сотрет. Уезжать велит, пока голова цела.

— Ах он тварь старая, змея подколодная! — Никита в ярости сжал кулаки. — Дочь свою родную за тебя не отдать — тут его отцовская воля, спору нет, его право. Но тобой-то, государевым человеком, командовать?! Указывать, где жить тебе — на Москве или по дальним городам мыкаться — его ли это холопье дело?!

— Теперь, Никита, Шигона на Москве во всем властен, — Борис тяжело опустился на скамью и подпер голову руками. — Он да князь Михаил Глинский при молодой правительнице Елене первыми людьми сделались. Всю силу забрали, власть им дана безграничная.

— Эх, Борис Васильевич... — вздохнул крестный брат. — Видно, смерть великого князя Василия унесла вместе с его душой и твой покой, и всё наше счастье.

— Не у меня одного, Никита, у половины Руси, — мрачно отозвался ловчий. — Государь ушел и счастье народное с собой в могилу утащил. Теперь в Кремле волки грызутся. Знаешь, что задумали? На князя дмитровского, Юрия Ивановича, зубы точат! На чистую душу, на верного сына Русской земли лапы свои грязные наложить хотят. В измене обвинить задумали! Забыли, окаянные, что в его жилах течет та же кровь, что он единокровный, родной брат покойного государя Василия Ивановича! Чистого человека перед великой княгиней грязью очернить пытаются, чтоб трон освободить для своих выскочек.

— Лихое время на Руси настает... — тихо промолвил Никита, и по его спине пробежал мороз. — Кровавое.

— Да, твоя правда. А потому надо и нам поскорее с Москвой прощаться, пока под корень не извели.

— Куда же ты ехать надумал, Борис Васильевич?

— Куда глаза глядят, Никита. Лишь бы подальше от этих кремлевских стен и интриг ядовитых. Вот только бы... — Борис поднял взгляд, и в нем вспыхнула такая невыносимая тоска, что у слуги сжалось сердце. — Вот только бы хоть разок, хоть на одно мгновение повидать Наденьку. Проститься с ней по-человечески, в глаза заглянуть... Тогда бы, глядишь, и на чужбине не так горько было помирать.

— Так что же мешает? Отчего не проститься?

— Да как?! Шигона строго-настрого запретил меня к терему подпускать! Слугам наказ дан: не то что в покои — на конюшню, во двор не пускать, собаками травить!

— Ах, старый кобель! — Никита хитро прищурился, и на его красивом лице вдруг проступила удалая, бесшабашная ухмылка. — Да ты не кручинься, Борис Васильевич! Плевать нам на его запреты. Обойдемся мы без боярской воли, а к боярышне Надежде в светлицу всё равно пройдем! Наперекор всем холопам.

— Да что ты такое мелешь, Никита?! Окстись! — испугался Борис.

— Увидишь сам, — парень весело подмигнул хозяину. — Ты только пообожди самую малость, не кипятись. Придумал я одну знатную, хитрую штуку.

— Какую штуку? Ну же, не томи, говори!

— Не спрашивай, Борис Васильевич, — до времени рта не раскрою, чтоб удачу не спугнуть. Завтра сам всё узнаешь.

— Слушай, братец, — Борис порывисто вскочил и схватил Никиту за плечи. — Если сделаешь то, что сулишь, если увижу её — всё тебе отдам! Коня лучшего, кафтан с плеча, все сбережения!

— Окромя твоей любви братской да ласки мне ничего не надо, брат мой крестовый, — тихо, с глубоким теплом ответил Никита. — На что мне твоё добро?

— Любовь моя и преданность всегда с тобой, ты же знаешь, — с глубоким чувством выдохнул Дятлов. Растроганный до глубины души, он крепко, по-медвежьи обнял Никиту и трижды, по старинному русскому обычаю, расцеловал его в обе щеки. — Ты мне давно не слуга. Вместо брата кровного ты у меня, одна опора осталась.

— Ну вот и ладно, — улыбнулся Никита, утирая рукавом лицо. — Завтра вечером ты любушку свою сердечную, Наденьку, обнимешь. Это я тебе твердо обещаю.

— Но как, как ты это провернешь, чертяка? — Борис впервые за неделю весело, облегченно рассмеялся.

— Говорю же, до времени болтать нельзя — у стен уши есть. Завтра сам всё увидишь. А сейчас — не до расспросов.

— Что делать, коль так! Не хочешь говорить — и не надо, — Борис махнул рукой. — До утра потерплю, дождусь. Но сейчас... Никита, вели-ка мне скорее коня оседлать, самого резвого, вороного!

— А разве ты едешь куда на ночь глядя? — удивился слуга.

— К князю Юрию Ивановичу Дмитровскому поскачу. Надо его сию же минуту предостеречь от козней этих злых, паршивых людей. Нельзя верного человека в обиду давать.

— Что же... дело это доброе, благородное, — Никита нахмурился, посерьёзнев. — Только гляди, Борис Васильевич, сам в петлю не попади. Время страшное. Если люди Овчины-Оболенского уследят, что ты по ночам к опальному князю шастаешь — тебя первого в измене обвинят и на дыбу вздернут.

— Небось не уследят, — Борис решительно затянул пояс. — Ночь глухая, метель разыгрывается. Я тайком, огородами проберусь. Ни одна собака не тявкнет.

***

Князь дмитровский Юрий Иванович, приехавший из своего удела на скорбное погребение брата-государя, в эти дни гостил в Москве. Будучи человеком прямым и честным, он не подозревал абсолютно никакого злого умысла со стороны бояр и спокойно спал в своем временном подворье. Каково же было его изумление, когда посреди ночи в его палату, тяжело дыша и стряхивая с плеч снег, ворвался молодой ловчий Дятлов и с порога выложил всё о нависшей над его головой смертельной опасности.

Князь долго молчал, переваривая услышанное, а затем горько, устало усмехнулся:
— Ни в чём я... ни единым помыслом перед моим маленьким племянником Иваном не виноват, Борис. И против его матери, княгини Елены, никакого зла в душе не держу. Держава — её, пусть правят. А козней недругов моих, шакалов этих кремлевских, я не боюсь — Бог мне судия. Но за твою верность и любовь ко мне, Борисушка, за то, что жизнью рисковал, чтобы предупредить старика — земной тебе поклон. Такую послугу я до гроба не забуду. Скоро я уеду от греха подальше назад в свой Дмитров... И знай, парень: если тебе самому здесь, на Москве, туго придется, если Шигона прижмет — не раздумывая скачи ко мне! Двери моего терема для тебя отныне открыты и днем, и ночью. У меня найдешь и защиту, и кров, и управу на твоих лиходеев. Я тебе рад буду, как сыну родному.

Князь Юрий Иванович верил в честность боярского слова, но над ним уже заносился безжалостный топор новой власти. Судьба его была предрешена в ту самую ночь. Пройдет совсем немного времени, и, как напишет в своей хронике Карамзин:

«Вся столица была потрясена и поражена трагической, несчастной судьбой князя Юрия Ивановича Дмитровского — старшего дяди государева. Был ли он гнусно оклеветан завистниками, или же действительно оказался уличен в тайных, беззаконных помыслах ради захвата верховной власти — мы не узнаем никогда, ибо показания древних летописцев расходятся и спорят друг с другом. Известно лишь одно: несчастный князь дмитровский по подлому наговору ближних бояр и с личного, молчаливого согласия княгини Елены был схвачен стражей прямо на подворье и брошен в сырую, темную тюрьму вместе со всеми своими приближенными боярами, где и сгинул навсегда».