Еврейская свадьба

  Минувший год выдался для Абрама весьма и весьма прескверным. И всему виной послужили два существенных обстоятельства, одно из которых закономерно вытекало из другого.
Во-первых, горячо обожаемый им сынок Алекс к великому ужасу папаши внезапно превратился из совершенно светского и земного человека в ревностного приверженца религиозной веры. И во-вторых, в свои сорок с небольшим этот новоиспеченный адепт, в недавнем прошлом убежденный холостяк, начитавшись соответствующих священных книг, вдруг всерьез решил жениться и не на ком-нибудь, а обязательно на девушке-единоверке и непременно из порядочной ортодоксальной семьи.
Казалось бы, порадуйся за любимого отпрыска, о чем Абраму  без умолку, денно и нощно тараторила жена, воздай хвалу Всевышнему, мудро позаботившемуся об Алексе и направившего его на праведный путь! Но нет, Абрам был непреклонен в отстаивании своих мировоззренческих принципов и неустанно твердил супруге тоном сварливым и нетерпящим возражений:
 "Вот и дожили мы с тобой, родная, до воистину кошмарных времен, когда наш единственный сыночек вкусил отравы мракобесного безумия и уподобился тем пейсатым идиотам в черных одеяниях, которые и заманили слабовольного беднягу в прочные сети нелепых предрассудков и отвратительных догм, безжалостно зомбирующих сознание! Теперь он потерян для нас, потерян безвозвратно и, увы, навсегда!"
 Жена пыталась ему на это что-то робко возражать и вразумлять больную душу Абрама целительными изречениями о том, что, дескать, на все воля Бога и потому надо смириться с сыновним выбором, но муж в ответ только нервно хмурил густые брови и смотрел на жену жестоковыйным еврейским взором.
 После того как хасидская сваха подыскала Алексу подходящую невесту, и они, понравившись друг другу, захотели навечно соединить свои судьбы, в фешенебельном банкетном зале Нетании состоялась грандиозная брачная церемония.
 И Абрам повел себя на ней, мягко говоря, неадекватно, во многом благодаря выпитой им в огромных, несоразмерных со здравым смыслом количествах кошерной водке.
 Нахлюпавшись еще задолго до свадьбы, он, находясь под хупой, ко всеобщему изумлению присутствующих вместо произнесения традиционно принятых в таких случаях божественных благословений во славу господню неожиданно загорланил напропалую старую, веселую песенку давно минувших времен:
 "Широкой этой свадьбе было места мало
  И неба было мало, и земли."
 Хасидские гости удивленно вылупили на Абрама глаза, жена безуспешно старалась воспрепятствовать безрассудному поведению супруга, а сын, сгорая от стыда, сильно краснел и смущался.
 Но несмотря на это, пьяный Абрам продолжил грубо нарушать многовековые традиции еврейского народа, связанные со свадебным ритуалом, и принялся, исполняя песню, еще и задорно пританцовывать.
 В конце концов он в беспамятстве рухнул на золотисто-узорчатый паркетный пол под хупой, и два здоровенных ортодокса, ловко подхватив бедолагу на руки, быстро донесли его до ближайшего банкетного столика и усадили на широкий стул  из крепкого таворского дуба, стоявший рядом.
 Через пару часов Абрам очнулся за тем же  столиком и не сразу сообразил на каком именно свете находится в настоящий момент. Лишь жадно отхлебнув шипучего игристого вина из хрустального фужера, он постепенно осознал, что по-прежнему пребывает на той же самой сыновней свадьбе.
 Вот только недостойное поведение под хупой начисто стерлось из памяти нашего героя, хотя Абрам и испытывал после произошедшего, которое полностью позабыл, не только ощущение невыносимого телесного дискомфорта, но и еще на редкость неприятное, болезненное чувство постоянно гложущей душу тоски.                Куда-то исчезла жена. "Видимо, обиделась на меня мерзавца",–с горечью подумал Абрам. Недалеко в тесном кругу весело плясали под громыхающую музыку молодые бородатые хасиды в черных одеждах и в экстравагантных пушистых шапках из соболиного меха, и среди них Абрам заметил Алекса, ничем не отличавшегося от них ни облачением, ни образом жизни.
 За столиком Абрама сидел старенький хасид и, отрешившись от шумного веселья, тихо и самозабвенно, ни на кого не обращая внимания, старательно читал вечернюю молитву, слегка покачиваясь на точно таком же, как и у Абрама, таворском стуле.
"Мне кажется,–вступил с ним в общение Абрам,–вы, в отличие от меня, по-настоящему счастливые люди! А я–абсолютно чужой для вас человек. Впрочем, и вы для меня совершенно чужие, будто мы с вами с разных планет. Я никогда не обрету счастья, вступив в ваши ряды, а мой единственный сын Алекс, похоже, уже обрел его, и теперь мы с ним бесконечно чужды друг другу!"
 Старичок блаженно улыбался и по-доброму смотрел на Абрама, ни слова не понимая по-русски.