Плоды безвременной кончины. Глава 14

XIV.

Осиротела многострадальная Русь, погрузилась в глубокий траур златоглавая Москва, а вместе с ней горько зарыдала и вся русская земля.

И на то были веские, пугающие причины. «Никогда еще со времен призвания варягов Русь не знала столь юного, беззащитного властителя, — вторит летописям Карамзин. — Никогда еще, если не брать в расчет древнюю языческую княгиню Ольгу, бразды правления огромной страной не оказывались в слабых руках женщины. И вдобавок — чужеземки, происходившей из заносчивого литовского рода». Простой народ до костей пронимал страх перед неопытностью и молодостью новой правительницы. Но еще больше на Москве боялись хищного клана Глинских, которые, пользуясь кровным родством с Еленой, плотным кольцом обступили престол. Формально молодая княгиня пыталась опереться на верховную боярскую Думу, где заседали старые, прожженные советники. Однако совет без твердой руки государя — то же самое, что живое тело без головы. В палатах не нашлось человека, способного направлять общие движения, хладнокровно взвешивать и примирять чужие мнения, обуздывать дикое самолюбие князей ради общего блага державы.

Сама княгиня-правительница была необычайно молода, ослепительно красива, но обладала совсем иным воспитанием и душевным складом, нежели тогдашние покорные русские женщины, запертые в душных теремах. Вся её родня поголовно придерживалась свободных западных понятий. Родной дядя правительницы, князь Михаил Глинский, считался по тем временам человеком невероятно образованным: в бурные годы юности он долго жил в Германии и солнечной Италии, перенял лоск тамошних дворов и слыл в Москве закоренелым «европейцем». Красавица Елена с подачи родни быстро усвоила некоторые заграничные привычки и свободные взгляды. Но великого князя Василия Ивановича она пленила даже не столько телесной красотой, сколько своим легким, обходительным и живым обращением. Между этой гордой литвинкой и его первой, кроткой, рабски послушной женой Соломонией не было и не могло быть никакого сравнения. Государь страстно, до безумия привязался к молодой супруге. Он всячески угождал любым капризам своей красавицы, и в угоду её заграничной моде пошел на неслыханный шаг — начисто сбрил окладистую бороду. По строгим понятиям того века подобный поступок считался страшным, кощунственным грехом и уклонением от вековых обычаев старины — причем не только с народной, но и с суровой религиозной точки зрения.

Как ведала вся Москва, великий князь развелся с несчастной Соломонией лишь из-за её бесплодия. Но, даже взяв в жены юную Елену, он долгое время оставался бездетным. На Москве поползли зловещие слухи; бояре стали всерьез опасаться, что и новая княгиня, пораженная проклятием, останется пустоцветом. Василий Иванович в отчаянии метался по монастырям, устраивая монастырской братии «велие утешение» богатыми пирами, раздавал пригоршнями золотую милостыню нищим на папертях и истово молился во всех храмах о «чадородии». Лишь на пятом году их бурного брака Елена наконец-то понесла.

Радость иссохшего от ожидания великого князя не имела границ. Младенец еще не успел появиться на свет, а о нем уже гремела удивительная народная молва. Старики рассказывали, будто беременная великая княгиня столкнулась на кремлевском подворье с блаженным юродивым Дементием и робко спросила, кого ей суждено разродиться. Безумный старец зорко глянул на её живот и выкрикнул: «Родится у тебя, царица, сын Тит — широкого ума!»

Двадцать пятого августа 1530 года Елена благополучно разрешилась от бремени мальчиком, которого при крещении нарекли Иоанном. Старинное предание гласит, что в ту самую секунду, когда младенец издал первый крик, по всей Руси пронеслась невиданная, страшная буря: небо раскололось от огненных молний, громовые удары оглушали города, а сама земля содрогалась и колебалась до основания.

Главной мамкой и нянькой к новорожденному царевичу государевым указом приставили боярыню Аграфену Челяднину — родную сестру молодого князя Ивана Овчины-Телепнева-Оболенского. Пользуясь столь удачным семейным случаем, хитрый и амбициозный вельможа шаг за шагом втирался в доверие к великому князю, заискивая перед ним. А уж после кончины государя Оболенский мгновенно сориентировался и в несколько недель сумел сделаться едва ли не самым первым, некоронованным владыкой при дворе молодой правительницы. Их тайные, излишне близкие отношения с Еленой Глинской быстро перестали быть секретом для дворцовой челяди. Молодой, щеголеватый и порочно красивый князь Овчина целиком завладел сердцем истосковавшейся по ласке женщины. Влюбленная правительница с головой отдалась нахлынувшей страсти. Она напрочь забросила скучные государственные дела, перестала вникать в указы и полностью доверила ведение политики верховной боярской Думе, а по сути — своему любимому фавориту.

В государстве тут же расцвели страшные, невиданные доселе злоупотребления и казнокрадство. Овчина-Оболенский оказался в первых рядах тех стервятников, кто пользовался безграничной властью исключительно ради набивания собственных сундуков. Прикрываясь именем влюбленной правительницы, он безжалостно обирал государственную казну, греб взятки возами и открыто, без тени стыда торговал высшими должностями и судейскими местами. Своих верных дружков он мигом возвысил, осыпав землями, а всех личных недругов и честных бояр разослал под конвоем по дальним, глухим гарнизонам.

По злой иронии судьбы, наш герой Борис Дятлов в прежние годы водил большую, искреннюю дружбу с этим самым князем Овчиной — они были сверстниками, вместе росли при дворе и бок о бок несли сослуживскую ловчую службу. Борис до последнего свято рассчитывал на помощь старого товарища, но его чистые надежды оказались пустой, наивной иллюзией. Скоропостижная смерть великого князя Василия развязала руки мстительному Шигоне и безжалостно отобрала у Бориса его единственного влиятельного друга, превратив того в циничного правителя.

Когда спесивый Шигона выставил Дятлова вон, отказав в руке Наденьки, и посоветовал «по-добру, по-здоровью убираться из Москвы», парень первым делом бросился за защитой в роскошные палаты князя Оболенского. Но как же жестоко, до крови обманулся наивный ловчий в молодом царедворце, который за считанные дни у власти успел намертво выжечь в себе прежние дружеские чувства.

— Я к тебе по делу, князь Иван... — тихо произнес вошедший в палату Дятлов, пытаясь по привычке обнять старого товарища.

— Вижу. Чего тебе? — сухо, не поднимая глаз от заграничных бумаг, отрезал хозяин терема.

— Защиты пришел у тебя просить, Ваня! На тебя одна надежда осталась.

— Защиты? — Овчина язвительно приподнял бровь, вальяжно откидываясь на бархатные подушки. — И против кого же тебе, удальцу, защита понадобилась? Кто посмел обидеть государева ловчего?

— Боярин Иван Юрьевич Шигона житья не дает, обижает...

— Боярин Шигона? — Оболенский вдруг холодно, неприятно рассмеялся. — Иван Юрьевич ныне пребывает в величайшей милости у государыни Елены Васильевны. Да и со мной, к твоему сведению, он в тесной, выгодной дружбе состоит. Напрасно ты, парень, против такого человека рога выставляешь, затопчут. Да и в чем, скажи на милость, его обида? В том, что дочь свою, девку-красавицу, за тебя, безродного псаря, замуж не отдал? Так на то он и отец, в своей воле девку держать. Как хочет, так её судьбой и распоряжается.

Борис отступил на шаг, словно его ударили наотмашь. Лицо его пошло красными пятнами:

— Князь Иван... Да ты ли это говоришь?! Побойся Бога! Кажись, еще месяц назад, на ловах, ты совсем по-другому ко мне относился, братом названным кликал... — с горьким, рвущим душу упреком проговорил Борис.

Овчина-Оболенский медленно поднял на него свои красивые, но абсолютно ледяные, пустые глаза:

— Что было прежде, Дятлов... то прошло. Забудь. Новые времена на дворе.

— Стало быть, и дружба наша прошла? Разошлись дорожки? — с глухой, болезненной дрожью в голосе выдавил из себя Борис.

— Стало быть, так, — равнодушно обронил Оболенский. Он демонстративно отвернулся, глядя куда-то в сторону окна, и всем своим видом показывал, что торопится поскорее покончить с этой неприятной, затянувшейся беседой.

— Так вот оно что! — Дятлова начала бить крупная дрожь от нахлынувшей обиды. — Что было, значит, то прошло и быльем поросло! Ну что ж делать... Насильно мил не будешь, в душу не влезешь. Спесив ты стал, князь Иван! Ой как не в меру заносчив да спесив!

— Не тебе меня учить, ловчий... — Овчина лениво процедил слова сквозь зубы.

— Да где уж мне учить тебя! — Борис горько, зло усмехнулся. — Теперь ты у нас сделался умнее самого умного, без пяти минут первый человек на всей Москве, государынин любимец! Ох, князь, гляди, не гордись слишком сильно. Забыл, видно: гордым-то сам Бог противится!

— Я тебе русским языком говорю — не тебе меня уму-разуму учить! — рявкнул Овчина, мгновенно теряя напускное великосветское спокойствие. В его глазах вспыхнули недобрые огоньки.

— Тише, князь, голос-то на меня не срывай, не кричи! — Борис гордо вскинул голову и сделал шаг вперед. — Не холоп я твой дворовый и не пес подворотный, чтобы ты на меня орал. Я такой же царский слуга, как и ты, крест государю целовал! Славен ты стал на Москве, спору нет, птица высокого полета. Да только не завидую я твоей дурной славе. Ведь не честной услугой родной земле и не верностью покойному государю ты эту славу заслужил! Всем ведомо, через какую постель твоя почесть добыта!..

— Замолчи, тварь! — Оболенский буквально взвизгнул, вне себя от бешеного, удушающего раздражения. Он сорвался с лавки и чуть ли не с кулаками бросился на Бориса, готовый растерзать его на месте. — Замолчи, не то прямо здесь, как червя поганого, ногами раздавлю! На куски велю изрубить!

— Что, князь, неужто за живое задел? — Борис даже не шелохнулся, смерив беснующегося фаворита ледяным, презрительным взглядом. — Правда-то глаза колет? Не хвались ты так своей липовой почестью и минутной славой: и то, и другое пролетят быстрее, чем вешняя вода сойдет. Прости за правду, «друг»!

С этими резкими, хлесткими словами Дятлов круто повернулся на каблуках, толкнул тяжелую дверь и вышел вон из душной горницы князя Овчины. Оболенский остался стоять посреди палаты, тяжело дыша от ярости. Он был смертельно, глубоко оскорблен этими открытыми, ядовитыми намеками Бориса на его связь с Еленой Глинской. Сжимая кулаки до хруста в суставах, фаворит дал себе страшное, нерушимое слово: жестоко, до крови отомстить Дятлову за эту неслыханную дерзость.