Вера после Бога

Вера после Бога: как альтист, статистика и конец времени привели к выбору

Однажды в оркестровой яме рождается анекдот. Альтист, уставший играть своё бесконечное «пам-па, пам-па», внезапно получает в партии нечто похожее на мелодию — и, говорят, не радуется, а пугается. Шутка стара, но её корень уходит глубже профессионального фольклора. Она — о том, как распределены роли в музыке, а значит, и в культуре. Если проследить этот сюжет от нотного стана до статистики религиозности, можно обнаружить, что прямо сейчас, в эпоху после «конца всего», человек стоит перед единственным, что удерживает его от распада.


Квартет как модель вселенной

Струнный квартет в учебниках сравнивают с четырёхголосным хором: сопрано, альт, тенор, бас. Но аналогия хромает. В хоре эпохи Возрождения главный голос — тенор, он держит cantus firmus, сакральную мелодию. В квартете эпохи модерна всё иначе: мелодия почти всегда у первой скрипки, верхнего и самого яркого голоса. Вторая скрипка заполняет гармонию. Струнный альт, былой хоровой тенор, теперь обречён на простенькую ритмическую педаль — то самое «пам-па». Виолончель держит бас.

Это разделение — не прихоть композиторов, а слепок с картины мира. Модерн любит ясную иерархию и линейное развитие. Каждый инструмент знает своё место, как каждый человек в просвещенческой утопии. В барочную эпоху, для сравнения, музыкант был соавтором: basso continuo давал лишь бас с цифровкой, а исполнитель импровизировал гармонию, мелодию, украшения. Затем пришёл композитор-демиург и зафиксировал всё до последней ноты. Исполнитель стал интерпретатором. А в XX веке постмодерн превратил его в деконструктора, который иронично сталкивает мёртвые музыкальные языки — полистилистика Шнитке, алеаторика Кейджа, — как бы говоря: «Всё уже было, всё бессмысленно».


Пророк и мастер: Мартынов против Хрущёвой

Здесь на сцену выходят два философа музыки, чей спор выходит далеко за пределы нот.

Владимир Мартынов, композитор и философ, в книге «Конец времени композиторов» (2002) провозглашает: фигура творца уникальных опусов исчерпана. История музыки для него линейна и эсхатологична. Было сакральное прошлое — богослужебное пение, была деградация в «частную инициативу» композиторов, и наступил финал. Мартынов не просто констатирует, он судит. Его позиция — пророческая: «Покайтесь, ибо конец близок». Эмпирическая база его труда — не цифры, а богословие и философия (Ясперс, Хайдеггер, Элиаде). Рецензенты замечают: в тексте нет чёткой структуры, определений, ссылок. Это манифест, а не научная работа.

Настасья Хрущёва, композитор и музыковед, отвечает ему манифестом «Метамодерн в музыке и вокруг нее» (2020). Она переворачивает тезис: конец композиторов — это начало метамодерна, эпохи осцилляции между иронией и искренностью. Хрущёва не судит, она описывает. Современная музыка, по её наблюдениям, возвращает тональность, мелодию, прямой аффект — но с памятью о постмодернистской иронии. Это не наивный возврат, а «новая искренность»: можно играть до мажор и плакать, зная, что до мажор уже умер тысячу раз. Её эмпирика — сама культура: мемы, блоги, премьеры в Мариинском театре.

Сопоставление этих двух фигур неожиданно выводит к религиозной типологии. Мартынов — пророк авраамического толка: линейное время, Страшный суд, драматический выбор между спасением и гибелью. Хрущёва — мастер в духе дзен или даосизма: время циклично, окончательного конца нет, есть лишь осознанная игра с формами, осцилляция, в которой не нужно выбирать раз и навсегда. Их спор — это не просто конфликт двух музыковедов. Это два фундаментальных способа быть в мире, две структуры сознания, которые сосуществуют в каждом современном человеке.


Цифры веры: от империи до метамодерна

Этот культурный сдвиг можно проверить цифрами. Статистика религиозности в России за последние сто лет рисует картину, подозрительно совпадающую с музыкальными эпохами.

Модерн (до 1917 года): По переписи 1897 года, из 125,6 млн населения 69,5% — православные. Остальные распределены по конфессиям. Доля неверующих статистически ничтожна. Вера — социальная норма, институт, часть государственной идентичности. Никто не выбирает быть верующим; им рождаются.

Советский постмодерн (1917–1964, пик — 1961): После революции начинается системное уничтожение религиозных институтов. Декрет 1918 года лишает Церковь собственности и прав. Священников расстреливают — по официальным данным, 130 тысяч к 1941 году. Из 77 тысяч храмов остаются сотни. Но перепись 1937 года показывает: около 50% населения всё ещё открыто называют себя верующими. Данные засекречены.

Хрущёвская антирелигиозная кампания (1958–1964) становится пиком деконструкции. Закрыто до 70% оставшихся приходов. В 1961 году, в год первого полёта человека в космос, Хрущёв обещает «показать последнего попа по телевизору». К концу его правления в РСФСР — около 7500 зарегистрированных православных общин. Уровень религиозности падает до 15–20%, среди молодёжи — до единиц процентов. Вера деконструирована, как музыкальный язык в опусах Кейджа.

Метамодерн (с 2010-х): С 1990-х начинается религиозный ренессанс. К 2010-м годам, по данным ВЦИОМ и Левада-центра, доля называющих себя православными достигает 70–80%. Однако одновременно вскрывается разрыв. Доля «воцерковленных» — тех, кто регулярно причащается, соблюдает посты, ежедневно молится, — устойчиво держится на уровне 8–12%. Остальные — «культурно верующие». Они крестят детей, освящают машины, чувствуют умиление от Пасхи, но не живут церковной жизнью. Их вера — не практика, а идентичность.

Именно здесь формулируется главный парадокс метамодерна: сомнение становится не врагом веры, а её основанием. Человек знает, что он не соблюдает каноны, что его вера противоречива, что существование Бога нельзя доказать, — и всё же выбирает верить. Без сомнения вера превращается в догму или знание, теряя экзистенциальную природу. Формула звучит так: «Сомнение — не разрушитель веры, а её фундамент».


Выбор как каданс

Итог этого путешествия парадоксален. Ни Мартынов, ни Хрущёва не дают окончательного ответа. Первый зовёт к сакральному прошлому и оплакивает утрату. Вторая принимает текучесть и находит красоту в банальном. Принять одну из этих позиций как истину — значит закрыть вопрос. Но метамодерн тем и отличается, что не позволяет закрыть вопрос окончательно. Он требует жить в осцилляции, в мерцании между иронией и верой, между знанием и надеждой.

В мире, лишённом абсолютных гарантий, единственное, что удерживает личность от дезинтеграции, — это акт выбора. Не слепой, а вооружённый всем знанием об иронии, смерти, конце, статистике. Зная, что всё уже было, человек всё же выбирает: верить или не верить, писать тональную музыку или атональную, быть «культурно верующим» или «истинным». В этом выборе — не слабость, а мужество.

Музыкальная форма знает это с момента своего рождения. Каденция — тоника, субдоминанта, доминанта, тоника — это всегда напряжение и его разрешение. Но финальная тоника не отменяет пройденного пути, она вбирает его в себя. Так и здесь: выбор не даёт окончательного ответа, но даёт точку опоры. Не истину, а направление. Не догму, а акт веры.

Когда-то альтист в квартете был обречён на «пам-па», но великие композиторы — Бетховен, Шостакович — время от времени давали ему мелодию. И тогда рождалось чудо: привычный фундамент вдруг становился голосом, и всё звучание обретало новое измерение. Нечто подобное происходит с человеком в эпоху метамодерна. Из материала сомнений, цитат и культурных обломков он вдруг собирает себя — не потому что обязан, а потому что выбрал. И это звучит.


Список литературы

Мартынов В. И. Конец времени композиторов / Послесл. Т. Чередниченко. — М.: Русский путь, 2002

Хрущёва Н. А. Метамодерн в музыке и вокруг нее. — М.: РИПОЛ классик, 2020. (2-е изд. — 2022)

ВЦИОМ. Религия и общество: мониторинг 09.06.2025 // Всероссийский центр изучения общественного мнения. — URL:
Коммерсантъ. ВЦИОМ нашел критерии воцерковленности / Э. Габдуллина // Коммерсантъ. — 09.06.2025. — URL: https://www.kommersant.ru/doc/7795312

Acker T. van den, Vermeulen R. Notes on Metamodernism // Journal of Aesthetics and Culture. — 2010. — Vol. 2. — URL: https://www.tandfonline.com/doi/full/10.3402/jac.v2i0.5677