Сорока-ворона. 41. Но я забегаю вперед

Но мои мысли были заняты не только Ниной (или Ольгой), впрочем, мыслей и не было, были чувства, не такие, как в тексте, который я пишу, они были, но другими: никакой экзальтации, никакого надрыва, может быть, обида (Ольга), может, разочарование, чувство, которое охватывает всего, все существо обманутого любовника (Нина), но я был обманут и Ольгой, и Ниной, только по-разному – было другое: события, которые заставляли бежать из вчера в завтра.

Каким было для меня «сегодня»?

Какая обида, т.е. ее значение, в чем ее суть? Она, как состояние после прекрасного сна, когда приходит осознание, что это сон, а это пробуждение, и надо ехать куда-то, в какую-то тьму тараканью. И ладно бы, если б только ехать, и там работать, так нет же – это еще не все. Можно и туда: то ли в колхоз, то ли в совхоз – но почему сразу же я должен любить грязные панели коридоров сельской школы, убогую обстановку классов, общежитие и, наконец, директора, который взялся туда проводить меня и еще одного учителя – выпускника истфака с низким голосом и женскими манерами. Директор Душейко оказался не таким, каким я его поначалу представил, не сельским дядькой тридцати пяти лет.

Я безразлично отнесся к более чем спартанской обстановке, в которой мне предстояло прожить три с лишним года, вернее, не замечал ее, и не только  ее, но и того, что вокруг меня происходит, отнесся ко всему индифферентно.  Вокруг меня, в моем представлении, была пустыня. А я в ней все равно кто: лев или суслик. (Ведь никого вокруг не было, меня никто не видел, и тут ходи хоть одетым, хоть голым.)

Чуть ли не сразу директор начал писать во все концы, что я плохой учитель и, вообще, против советской власти.

«Будь Великая Отечественная война, то я расстрелял бы вас!», - играя желваками, чуть слышно произнес он и направил в мою сторону руку. Мы были в кабинете завуча. Через стол напротив меня - он, а напротив него - я.

Ясность в этот вопрос внес председатель сельсовета, который однажды остановил меня и, схватив за руку, начал разъяснять с жаром, и будто не мне, а другому, мне-то зачем, что, если я родился при советской власти, то не могу быть ее врагом, то есть и ему он донес на меня.(Я же ничего не знал о тех титанических усилиях, которые он предпринимал для того, чтоб избавиться от меня. Я ему мешал.)

Вот, что у него в этот момент происходило в его голове, какие мыслимые и немыслимые процессы? Что он себе вообразил? И кем он был в этом «горячечном бреду». Полковником, не меньше.

Он хотел меня напугать. Но у меня уже была история с гэбистом в пединституте. Тот вызвал меня в Областное управление и очень обрадовался, когда я туда пришел. «Вы пришли, чтоб узнать, кто написал?» - спросил он меня. «Да, пришел», - ответил ему я. «Все написали, - он достал из стола листики, вырванные из тетрадки, вот, мол. – Здесь и о том, что нужна революция». О революции я кричал. Что он хотел от меня? Чтоб и я написал, хоть строчку, чтоб вымазать меня в грязи. Не знаю, устроила ли его строчка, которую он выпросил у меня. Но там ничего особенного, а именно, что Ночевкин рассказывал, раз или два, что слушал "Голос Америки", тем более, что я о чем-то таком (подобном) читал в повести из "Юности". Собственно, разговор все время шел вокруг нее: если ее герой слушает запрещенное радио, то почему бы еще кому-то его не слушать. И так часа два-три.

(Ладно, был бы он коммунистом «сквозь века, на века, навсегда, до конца». Так нет же. Он первый, уже первым секретарем райкома партии,  кто предал и коммунистические идеалы, и советскую власть.)

Вмешалась Ольга. Она приехала, чтоб защитить меня. Когда она ждала меня в коридоре, он спросил ее, кто она. Она ответила, что из пединститута. И это все.

Но я не просил ее об этом. Лучше б она целовалась со мной. А она начала говорить, что у нее болит голова, и уехала домой.

Но это я уже забегаю вперед.