Дядя Гуссерль в городе Одессе

Ночь застала путников на Приморском бульваре. Карлос, как обычно, где-то отстал, поэтому философ Эдмунд Гуссерль и шаман дон Хуан Матус шли вдвоем, подставляя лица сырому ветру с Черного моря.
— Нам нужно очистить сознание от предпосылок, любезный друг, — рассуждал Гуссерль, поправляя на носу пенсне, запотевшее от морской влаги. — Поиск ночлега в этом незнакомом городе требует строгого феноменологического метода. Мы должны осуществить эпохе — вынести за скобки все наши привычные представления об отелях, хостелах и свободных комнатах. Нужно созерцать чистую сущность убежища.
Дон Хуан тихонько засмеялся. Его старые глаза блеснули в темноте под козырьком потрепанной кепки. Он шел легкой, бесшумной походкой, совершенно не похожей на чинную поступь немецкого профессора.
— Ты слишком много думаешь, Эдмунд, — мягко сказал дон Хуан. — Твой разум пытается построить стены вокруг того, чего еще нет. Место для ночлега — это не сущность в твоей голове. Это точка силы. Или место, где воин может укрыться от нагваля. Твое пенсне мешает тебе видеть.
— Позвольте! — Гуссерль остановился у памятника Дюку де Ришелье. — Чтобы видеть, нужно сначала редуцировать внешний мир! Вот посмотрите на этот город. Одесса. Что она такое без нашего восприятия? Набор интенциональных актов! И наше желание найти кровать — это лишь направленность сознания.
В этот момент к ним подошел плотный мужчина в кожаной куртке, от которого пахло жареной рыбой и дешевым табаком.
— Шалом, почтенные, — прищурился местный житель. — Я случайно услышал ваш высококультурный базар. Вам комната у моря или вы просто так тут стоите, мешая Дюку думать? Есть отличный вариант на Молдаванке. Высокие потолки, тихие соседи, до Дерибасовской три минуты на трамвае, если он ходит.
Гуссерль встрепенулся, достал блокнот и карандаш.
— Нам необходимо верифицировать эмпирические данные. Каковы условия? Какова ноэма вашего предложения? Есть ли там горячая вода?
Мужчина посмотрел на Гуссерля как на сумасшедшего.
— Какая ноэма, уважаемый? Горячая вода из бойлера, если свет не выключат. Сто баксов за ночь, и я даже не спрошу ваши паспорта.
Дон Хуан внимательно посмотрел на одессита, затем перевел взгляд на темную улицу, ведущую вниз, к порту. Он глубоко вдохнул воздух, прислушиваясь к шороху сухих листьев.
— Этот человек предлагает нам ловушку для осознания, — тихо произнес шаман, обращаясь к философу. — Его комната полна чужих мыслей, старых страхов и запаха жареных бычков. Там твой разум окончательно застрянет в лабиринте рефлексии. Воин не спит там, где его сознание могут поймать в сети.
— Но Хуан! — взмолился Гуссерль. — Мое эмпирическое тело требует отдыха. Мое «Я» нуждается в трансцендентальном единстве апперцепции, которое невозможно без восьми часов сна! Сто долларов — это вполне приемлемая плата за сохранение интенциональной структуры моего духа.
— Ладно, — вздохнул одессит, теряя терпение. — Я вижу, вы из этих, из ученых. Давайте за восемьдесят, и тетя Соня утром сделает вам форшмак.
Дон Хуан вдруг резко повернулся спиной к обоим и пошел в сторону Воронцовского переулка. Его фигура словно растворялась в тумане.
— Идем, Эдмунд, — донесся его голос. — Настоящее место ждет нас. Прекрати цепляться за свои феномены.
Гуссерль растерянно посмотрел на одессита, потом на удаляющегося мага. Философский долг требовал остаться с тем, кто предлагал понятную, поддающуюся описанию реальность с бойлером. Но внутреннее любопытство — стремление к самым истокам очевидности — погнало его вслед за индейцем.
— Извините, любезный, — бросил Гуссерль арендодателю. — Наш консенсус разрушен иным горизонтом восприятия.
Одессит покрутил пальцем у виска.
— Психи, — резюмировал он. — Чистые психи приехали в Одессу.
Гуссерль догнал дона Хуана возле знаменитого «Плоского дома». Шаман стоял у угла здания, под определенным углом казавшегося абсолютно плоским — состоящим из одной лишь передней стены.
— Смотри, — сказал дон Хуан, указывая на дом. — Что ты видишь?
— О, это потрясающе! — воскликнул Гуссерль, подбегая ближе. — Это идеальная иллюстрация моей теории! Мое сознание конструирует объем дома, зная, что у него должны быть другие стены, но оптический феномен дает мне лишь плоскость. Это торжество чистой видимости!
— Это трещина между мирами, — ответил дон Хуан без тени иронии. — Этот дом построили воины, которые умели сдвигать точку сборки. Здесь нет комнат в твоем понимании. Здесь нет кроватей и тети Сони. Но здесь есть контролируемая глупость. Мы переночуем прямо тут, в этой складке пространства.
Дон Хуан сел на корточки, прислонившись спиной к «плоской» стене, и закрыл глаза.
— Но позвольте, здесь же сквозняк и сырость! — запротестовал профессор, кутаясь в пальто. — Это противоречит всякому жизненному миру!
— Сядь и вынеси свой холод за скобки, — усмехнулся дон Хуан, не открывая глаз. — Осуществи свое «эпохе» на практике, Эдмунд. Сдвинь точку сборки.
Гуссерль вздохнул, аккуратно постелил на асфальт свой блокнот с набросками о внутреннем сознании времени, сел рядом и прислонился к холодному одесскому камню. Он закрыл глаза и попытался отключить внутренний диалог, переводя его в чистую феноменологическую редукцию.
Через полчаса мимо них прошел ночной патруль. Но сколько бы полицейские ни всматривались в угол Плоского дома, они видели там лишь игру теней, старую газету, гонимую ветром, и слышали тихий, едва различимый шепот, спорящий о том, является ли чистый дух разновидностью нагваля.
На следующее утро туман над Одессой рассеялся, уступив место яркому, немного сумасшедшему весеннему солнцу. Дон Хуан и Эдмунд Гуссерль, благополучно пережившие ночь в складке пространства возле Плоского дома, вышли на улицу Ланжероновскую.
Профессор выглядел помятым, его пенсне держалось на честном слове, но глаза горели триумфом трансцендентального опыта. Дон Хуан же был бодр и с интересом разглядывал витрины кофейни, у которой за круглым столиком сидели двое местных мужчин.
Один из них, с окладистой бородой и в старомодном пиджаке, горячо жестикулировал, расплескивая кофе. Второй, помоложе, меланхолично курил, глядя на прохожих.
— Я вам говорю, Моня, — долетел до путников громкий голос бородача, — марксизм в Одессе приобретает совершенно иные ноуменальные очертания! Какая прибавочная стоимость, если вся наша жизнь — это один сплошной гешефт с абсолютным духом?
Гуссерль мгновенно затормозил, его уши уловили знакомую терминологию.
— Простите, коллеги! — воскликнул немецкий профессор, бесцеремонно подходя к столику. — Я не мог не вмешаться. Вы говорите об Абсолютном Духе, но упускаете из виду, что любой дух конституируется в чистом эго! Позвольте представиться: Эдмунд Гуссерль.
Бородач замер с поднятой чашкой, окинул Гуссерля оценивающим взглядом с ног до головы — от грязного подола пальто до помятой шляпы — и грустно вздохнул.
— Вы посмотрите на него, Сема, — обратился он к своему курящему товарищу. — К нам приехал сам отец феноменологии, а мы даже не накрыли стол. Здравствуйте, господин профессор. Я — Исаак, местный приват-доцент кафедры здравого смысла, а это Моня, он практикует скептицизм на Привозе. Садитесь, тремя философами больше, одной чашкой кофе меньше — Одесса всё стерпит.
Дон Хуан тихо примостился на край соседнего стула, забавно подмигнув Моне.
— Ваша феноменология, Эдмунд, — продолжил Исаак, пододвигая профессору стул, — это, конечно, высший пилотаж. Но объясните мне, как ваши «чистые сущности» выживают на углу Дерибасовской и Ришельевской? Вот вы выносите мир за скобки. Прекрасно! Но когда налоговый инспектор выносит за скобки вашу прибыль, это уже не эпохе, это чистый погром!
— Вы путаете эмпирический мир и чистый опыт! — горячо возразил Гуссерль, стукнув кулаком по столу. — Всякая вещь дана нам в интенциональном акте. Вот этот кофе! Его бытие для меня — это поток моих восприятий!
Моня, до этого молча куривший, вдруг оживился. Он взял чашку Гуссерля, перевернул её вверх дном на блюдце и посмотрел профессору прямо в глаза.
— Уважаемый, — мягко сказал Моня. — Вот вы говорите «поток восприятий». Но сейчас этого кофе в чашке физически нет. И в вашем сознании остался только след от его отсутствия. Так скажите мне как философ философу: этот пустой стакан — это торжество вашего духа или просто признак того, что вам пора заплатить официанту за то, чего вы так и не выпили?
Гуссерль открыл рот, чтобы выдать тираду о ноэме и ноэзисе, но дон Хуан вдруг громко и заразительно расхохотался, хлопнув себя по коленям.
— Прекрасный удар! — воскликнул шаман. — Этот парень с сигаретой прав, Эдмунд. Твои слова — это просто мыльные пузыри. Одесские воины загнали тебя в ловушку твоего собственного инвентарного списка!
Исаак прищурился, разглядывая дона Хуана.
— О, а этот пожилой джентльмен в кепке, кажется, понимает в этой жизни больше, чем вся Геттингенская школа. Вы откуда будете, товарищ? Из анархистов или просто с Молдаванки?
— Я из тех, кто видит, — улыбнулся дон Хуан, указывая на небо над оперным театром. — Пока вы спорите, существует ли этот город в вашем сознании или в ваших карманах, нагваль Одессы мягко гладит вас по головам. Посмотрите на солнце. Оно не знает ни редукции, ни гешефта. Оно просто сжигает ваше время.
Моня посмотрел на солнце, потом на дона Хуана, и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на экзистенциальный страх. Он медленно потушил сигарету.
— Знаете что, Исаак, — тихо сказал Моня. — По-моему, эти двое провели ночь не в гостинице «Лондонская», а где-то в районе третьего измерения. И если мы сейчас не снимемся с места, то этот индеец заставит нас увидеть сущность Одессы без всяких скобок. А я к такой очевидности не готов, у меня в два часа сделка по рыбе.