Плоды безвременной кончины. Глава 16

XVI.

В этот вечер суровый декабрь словно сжалился над измученной Москвой, подарив городу редкую, обманчивую оттепель. Лютый мороз, еще ночью сковывавший дыхание, внезапно отступил, уступив место мягкому, влажному теплу. Солнце медленно догорало на безветренном, густо-пурпурном небосклоне, заливая заснеженные крыши Воздвиженки багровым пред закатным светом. Челядинцы боярина Шигоны уже давно поужинали, но никому из них не хотелось в такую теплую рань заваливаться спать в душные людские избы. Соскучившись по свежему воздуху за дни снежных бурь, дворовые слуги дружной толпой высыпали к дубовым воротам. Усевшись поудобнее на завалинках и бревнах, они завели неспешную беседу о последних московских слухах, а пуще всего — о своем грозном хозяине, который после кончины государя Василия сделался вельможею из самых первых при дворе молодой правительницы.

Старуха Марковна, накинув на плечи теплую шаль, тоже сидела тут, среди челядинцев, и принимала живейшее, самое ворчливое участие в дворовом споре.

В сумерках никто из увлекшихся разговором слуг и не заметил, как к самым воротам тихой, шаркающей походкой подошел дряхлый, сильно сгорбленный старик с длинной, свалявшейся седой бородой. Одет он был убого: в рваном, испачканном золой армячишке и дырявой меховой шапке, которую от весенней сырости нахлобучил на самые брови. С потертой холщовой котомкой за плечами и длинной, суковатой палкой в костлявых руках, этот путник всем своим видом походил на нищего бродягу, просящего милостыню.

— Мир вам, люди добрые, — тихо, сиплым старческим голосом проговорил старик, отвесив челядинцам низкий, смиренный поклон.

— Спасибо на добром слове, дедушка! — добродушно отозвался один из молодых конюхов. — Присядь вот с нами на бревно, отдохни с дороги. Устал, чай, ноги-то не казенные.

Говоривший парень уже поднялся было со своего места, желая очистить поудобнее пространство для заезжего странника.

— Премного благодарен тебе, добрый человек, век Бога молить буду... Не устал я, милок, — старик слабо замахал рукой, а затем медленно повернулся к няньке. — Копеечку мне, убогому старичку, выдели, Христа ради! — обратился он напрямую к Марковне, устремив на нее из-под нависшей шапки пристальный, многозначительный взгляд.

Нянька внутренне вздрогнула, уловив условный знак. Сделав суровое лицо, она деловито полезла в карман и протянула ему мелкую монету. Старик поспешно перехватил копейку.

— Спасибо, родимая! Воздай тебе Господь сторицей за доброту твою!

Марковна, зажав руки под мышками, смерила нищего напускным оценивающим взглядом и громко, так, чтобы слышали остальные слуги, спросила:

— А вот что, старик... Гляжу я, исходил ты дорог немало. Не умеешь ли ты часом сказки старые сказывать, не знаешь ли былин древних про богатырей?

— Как же, матушка, обижаешь! — старик сипло закашлялся, опершись на палку. — Всё знаю, с самого детства памятью богат! Аль рассказать чего прямо сейчас прикажешь, почтенная?

— Нет, мне-то твои басни без надобности, я к сказкам не охоча, — отмахнулась Марковна, поднимаясь с бревна. — А вот к молодой боярышне нашей я тебя, пожалуй, сведу. Она у нас девка тихая, больно любит старые предания слушать. Сведу тебя к ней прямо в светлицу, расскажи ты ей сказку покрасивее, заморскую... Глядишь, хоть на час тоску её девичью, черную прогонишь. Пошли, что ли.

Дворовые слуги лишь понимающе закивали, а Марковна уверенно повела за собой старика-сказочника через весь длинный, заваленный подтаявшим снегом боярский двор. Направляясь к дальнему крыльцу, где располагалась уединенная девичья половина её воспитанницы, они миновали тенистые углы амбаров. Едва они свернули в глухой, скрытый от чужих глаз переход терема, Марковна резко обернулась и расплылась в широкой, веселой улыбке:

— Ну и хитер же ты, боярин! Господи прости, куда как хитер! — негромко, но со смешком проговорила она, ободряюще толкнув спутника в бок. — Ведь надо же так вырядиться, в такое шмотье залезть — родная мать бы под этой шапкой не признала! Настоящий, чистый старик-бродяга. А всё Никитка твой, сокол... Чистая его выдумка была, глаз-алмаз у парня!

Стоявший перед ней «нищий» Борис Дятлов облегченно выдохнул и поправил нахлобученную меховую шапку. По хитроумному совету своего крестного брата, Борис нарядился немощным старцем; густая седая борода и длинные пряди волос были искусно, волосок к волоску, сплетены Никитой из обыкновенного чесаного льна. В этом грязном, пахнущем костровым дымом армяке и сгорбленной осанке узнать статного, гордого великокняжеского ловчего было действительно решительно невозможно.

Первая, самая опасная часть плана Никиты была выполнена безупречно. Твердо решив навсегда покинуть опасную, бурлящую интригами Москву, Борис всё же нашел безумный, отчаянный способ проникнуть в логово врага, чтобы в последний раз обнять свою милую и проститься с ней перед разлукой.