Плоды безвременной кончины. Глава 17

XVII.

Светлица молодой боярышни Надежды, выходившая двумя небольшими слюдяными оконцами в глухой, заснеженный сад, была обставлена с истинно боярской, кричащей роскошью. Свирепый Шигона души не чаял в богатстве и не жалел никаких денег на украшение и отделку своего каменного терема. Под тяжелым, расшитым вручную кружевным покрывалом стояла массивная точеная кровать из мореного дуба. В переднем, священном углу палаты теснились старинные иконы в массивных, ослепительно поблескивающих золотых окладах, украшенных речным жемчугом. Перед ними ровным, рубиновым огоньком ярко и беззвучно горела неугасимая лампада, отбрасывая длинные тени на бревенчатые стены.

Сама Наденька сидела у резного дубового стола, погруженная в глубокую, черную задумчивость. Она бессильно опустила свою хорошенькую головку на поджатые руки. Горькие, пугающие мысли одна мрачнее другой терзали несчастную девушку, а беззвучные слезы душили её, капая на узорчатый рукав платна.

«Никогда... Больше никогда на этом свете не увижу я моего Бориса, — в отчаянии думала голубка, и сердце её сжималось от невыносимой боли. — Батюшка ведь строго-настрого запретил мне даже думать о нем. Но разве ж это возможно?! Вольно ли человеческое сердце в своих желаниях? Разве можно по приказу выжечь любовь из груди? Кого однажды полюбила всей душой, того уже до самой могилы не разлюбишь».

Вдруг сквозь пелену слез она уловила тяжелые, шаркающие шаги на деревянной лестнице перехода. К ней в уединенную светлицу кто-то целенаправленно шел. Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась, и на пороге показалась запыхавшаяся Марковна, а вслед за ней в комнату робко засеменил дряхлый, сгорбленный старик.

— Не тоскуй, не горюй попусту, жемчужина ты моя ненаглядная! Хватит слезы лить! — ласково пропела старуха, закрывая за собой дверь. — Вот, привела к тебе с улицы странника-старичка. Он у нас великий мастер сказки забавные сказывать да былины древние. Послушай его, дитятко, развейся малую масть.

— Оставь меня, Марковна... Не до сказок мне теперь, — тихо, не поднимая головы, отозвалась Надя, и голос её дрожал. — Уведи его прочь, не хочу я ничего слушать. Душа изнывает.

— Да ты не гони его сразу, болезная моя, — упрямо настаивала нянька, подталкивая старика ближе к столу. — Он сказкою хитрой да прибауткой веселой, глядишь, и прогонит твою кручину черную, отвлечет хоть ненадолго.

— Нет же, говорю тебе, уведи его! — Надя всплеснула руками, в упор глядя на убогого бродягу. — Не нужны мне его басни!

— Не спесивься, боярышня... Послушай мою сказку, она тебе точно по сердцу придется, — вдруг раздался посреди палаты глубокий, чистый и до боли знакомый голос.

Красавица мгновенно узнала этот неповторимый голос своего возлюбленного. Она испуганно вскинула голову, с немым изумлением посмотрела на оборванного старика и в следующую секунду, издав радостный, задушенный крик, безудержно кинулась к нему на грудь.

— Узнала, голубка моя, узнала! — Борис Дятлов сорвал с головы дырявую меховую шапку и принялся исступленно покрывать горячими поцелуями лицо, глаза и тонкие руки своей суженой.

— Родной мой... Как ни наряжайся, в какое рубище ни прячься, я тебя под любой личиной из тысячи узнаю, милый! — Надя прижалась к его льняной фальшивой бороде, заливаясь счастливыми слезами.

— Любишь ли ты меня, Наденька? Не остыло ли сердце твое после отцовских угроз? — Борис заглянул в её синие глаза, полные слез.

— Да кого же мне еще на этом свете любить, как не тебя, сокол мой?! — горячо выдохнула девушка. — Ведь ты — мой суженый, самой судьбой мне предназначенный.

— Был им прежде, люба... Пока великий князь жив был, — Борис горько опустил голову. — А теперь всё прахом пошло. Отец твой, Шигона, со двора меня гонит, люто ненавидит и в живых оставлять на Москве не хочет.

— И всё равно ты — мой единственный жених перед Богом! — Надя упрямо вскинула подбородок, и в её глазах вспыхнул гордый, отцовский огонь. — И кроме тебя я ни за кого в этой жизни замуж не пойду! Никакому другому мужчине не отдам своего обручального кольца! Тебе одному принадлежу, Борис, или никому больше, пусть хоть в монастырь заживо замуруют! Хочешь, прямо сейчас перед святыми иконами страшной клятвой тебе в том поклянусь?!

— Зачем клясться, голубка моя ненаглядная... Я и так тебе верю, как самому себе, — Борис бережно прижал её к своей груди, и взгляд его устремился к золотым окладам в углу. — И я тебе, Надя, вот здесь, перед лицом Господа и Его Пречистой Матери обещание святое даю: одну тебя любить, одну тебя в сердце беречь до самого последнего моего вздоха, до гробовой доски!

— Милый мой, единственный!.. — Надя ладонями обняла его лицо. — Неужели же Господь не смилуется над нами? Неужели не дождемся мы счастливого времечка? Может... может, батюшка остынет, переменит свое суровое решение и всё-таки даст согласие на честную свадьбу?

— Ох, люба моя... Не таков твой отец, — Борис горько покачал конопляной бородой. — В его груди не сердце бьется, а камень холодный. Спесь боярская его ослепила.

— Да ведь это он только с виду кажется таким свирепым да безжалостным, — умоляюще зашептала девушка, пытаясь обмануть саму себя. — На самом-то деле он меня жалеет, любит по-своему, ведь я одна у него осталась. Улучу я момент, Борисушка! Поймаю час, когда он будет весел да добр после государева пира, упаду ему в ноги и слезно, на коленях стану умолять о пощаде, просить согласия на венчание наше! Упрошу его, вот увидишь!

— Не упросишь, Надя. Не такой он человек, чтоб девичьи слезы его тронули.

— Постараюсь! Расплачусь, расшибу лоб о половицы, а упрошу! — упрямо твердила Надя.

— Дай-то Бог, коль так... — вздохнул ловчий, крепче сжимая её плечи. — Да только пришел я к тебе сегодня, голубка, не обнадеживать. Пришел я... чтобы навсегда проститься с тобой.

— Как... проститься?! — лицо Нади в миг стало белее мела, губы задрожали, а ноги подкосились. — Разве... разве ты уезжаешь куда-то, Борис? На край земли?

— Еду, люба. Вынужден бежать. Надо уезжать из столицы, раз собственные друзья и сильные мира сего из Москвы взашей гонят, волком смотрят.

— Да кто же... кто посмел тебя гнать, государева слугу?! Кто?! — вскрикнула девушка.

— Отец твой родной... да еще бывший товарищ мой, князь Иван Овчина-Оболенский, — глухо ответил Дятлов. — Страшные они теперь люди на Москве, силу непомерную забрали, власть безграничную держат. Трудно, невозможно простому человеку с ними спорить — сомнут и не заметят.

— Так ты челом ударь самой великой княгине Елене Васильевне! — Надя схватила его за рукав армяка. — К ней на подворье проберись, у неё защиты, правды и милости проси! Она ведь женщина, она поймет!

— Да разве ты не знаешь, Наденька... — Борис горько, криво усмехнулся, и в его голосе проступило презрение. — Княгиня Елена теперь шагу ступить не может без их указки. Всё делает исключительно по тайному совету Шигоны да Овчины. Чего эти двое волков захотят в Кремле, так тому и быть, их слово — закон для влюбленной правительницы.

— Да где же правда-то на свете, Борис?! Где справедливость Господня?! — в отчаянии вскрикнула Надя, ломая руки.

— Нет больше правды на святой Руси, голубка... Сгинула правда, — печально и тихо ответил Дятлов, глядя в темное окно. — Погуливает теперь по городам да весям одна лишь кривда-лиходейка, кровью людской умывается.

Пока молодые люди, сойдясь вплотную, увлеченно разговаривали, изливая друг другу свои израненные души, старуха Марковна решила им не мешать. Чтобы не стоять над душой, нянька аккуратно забралась на теплую кирпичную лежанку у печи, укуталась потеплее и... незаметно для самой себя сладко задремала под мерный шепот влюбленных.

Влюбленные Борис и Надя были слишком поглощены своей горькой минутой счастья, старуха на печи беспробудно спала, и в этот черные миг некому было предупредить их об опасности. Ни одна живая душа не караулила двери.

Голубки попались в расставленный капкан. Дубовая дверь светлицы вдруг с грохотом отлетела к стене, и на пороге, тяжело дыша от ярости, со сжатыми кулаками вырос сам боярин Иван Юрьевич Шигона.