Плоды безвременной кончины. Глава 18

XVIII.

Внезапный, яростный приход отца громом небесным поразил девичью светлицу, произведя на влюбленных страшное, леденящее впечатление. Надя обмякла, застыв на лавке ни жива ни мертва — сердце её зашлось в бешеном ритме, а кровь отхлынула от лица, сделав её бледнее восковой свечи.

Дятлов, вопреки смертельной опасности, всё же не потерялся, проявив истинно ловчую хватку и железное самообладание. Он медленно, плавно поднялся со своего места, пониже сгорбил спину и низко, чинно поклонился вошедшему хозяину, упираясь костлявыми пальцами в свою суковатую палку. Старуха Марковна на печи в эту роковую секунду по-прежнему сладко, беспробудно дремала, мерно поводя носом.

— Это еще кто такой?! — сердито, с глухой угрозой в голосе спросил Шигона у дочери, брезгливо указывая тяжелым перстнем на оборванную фигуру Дятлова.

— Сказочник... — чуть слышно, одними побелевшими губами выдохнула молодая девушка, боясь встретиться с отцом взглядом.

— Калика перехожий я, отец-государь, грозный боярин, — искусно меняя свой чистый голос на дребезжащий, сиплый старческий полушепот, проговорил Борис. Он низко опустил голову под нахлобученной шапкой, стараясь ни единым движением глаз не выдать себя и не смотреть на вельможу в упор. — Бреду вот по дорогам, былины старые пою, сказки забавные малым деткам да девицам рассказываю ради куска хлеба...

— И про что же ты тут дочери моей вещал? — подозрительно прищурился Шигона, делая шаг вглубь палаты. Его тяжелая шуба зашуршала по половицам.

— Про славного... да про отважного богатыря Илью Муромца, государь, — без запинки соврал Борис. — Как он землю русскую от нечисти оберегал.

— А хороша ли твоя сказка? Не врешь, старик?

— Занятная сказка, истинный Бог, очень занятная, государь, — сипло прошамкал Дятлов, согнувшись еще ниже.

— Ну коль так, послушаем и мы, что за сказка такая! — вдруг зловеще усмехнулся Шигона, и на его жестком лице проступила усталость. — Пойдем-ка живее в мою личную опочивальню. Ты мне её там от начала до конца расскажешь, а я на постели послушаю. Мне что-то нынче совсем не спится после душной думы, дурные мысли в голову лезут... Может, под твои побасенки дорожные я скорее и засну. А ты, старая ведьма, чего тут носом клюешь?!

Шигона резко развернулся и со всей силы наотмашь ударил тяжелой ладонью по плечу дремавшую на лежанке Марковну. Старуха от неожиданного удара мгновенно открыла глаза и дико, истошно закричала на всю светлицу с дикого перепугу:

— Ахти, матушки! Беда, беда, боярин, пощади!..

— Верно сказала, старая хрычовка! — взревел Шигона, нависая над ней и указывая на Дятлова. — Смертная беда тебе теперь будет за то, что дочь мою плохо блюдешь, колыбель девичью не караулишь! Ввела прямо в покои чужого мужика, оборвыша какого-то с улицы, а сама дрыхнешь, как сурок в норе!

— Прости, отец-государь, помилуй грешную, не губи на старости лет! — Марковна с громким плачем и причитаниями повалилась с печи прямо в ноги своему грозному хозяину, утыкаясь лбом в его дорогие сапоги. — Не со зла я, ненароком глаза сомкнулись, задремала малость под старческий бубнеж!..

— Как смела ты, старая дура, без моего личного ведома и спроса водить чужих людей в дочернину светлицу?! — Шигона со злостью пнул край её юбки.

— Помилуй, государь... Богом клянусь, вовеки больше такого не будет, не допущу!

— Ну ладно, вставай, хрычовка, — брезгливо отмахнулся вельможа, поправляя пояс. — На этот раз так и быть, милую тебя. Но горе тебе будет, Марковна, истинное горе, если ты еще хоть раз без моего ведома в дочернину светлицу впустишь какого-нибудь пройдоху, бродягу или калику перехожего!.. На конюшне до смерти запороть велю!

— Вовеки, государь, вовеки не буду, только не губи, не лишай жизни! — лепетала нянька, поднимаясь с колен и утирая слезы.

— А ты, Надежда, — Шигона строго повернулся к замершей дочери, и взгляд его стал ледяным. — Спать немедленно ложись, задуй лучину. И чтоб в другой раз этих нищих сказочников гнала от себя в шею, подальше со двора! Не то худо тебе будет.

— Я, родимый батюшка... всё сделаю, — едва слышно прошептала Надя, пряча заплаканное лицо.

— Ну ладно, ложись и спи, — проворчал старик. — Ну, пошли, старик, — скомандовал он Борису. — Потешь меня своей былиной, развей мою тоску боярскую.

Неспешным, тяжелым шагом, шурша полами парадной шубы, Шигона вышел из девичьей светлицы. Вслед за ним, сильно горбясь и волоча ноги в рваных опорках, беззвучно последовал замаскированный Борис Дятлов.

Едва тяжелая дубовая дверь за ними затворилась, в комнате поднялся настоящий переполох. Марковна всплеснула руками и испуганно заголосила в полный голос:

— Ахти, матушки, беда-то какая! Пропали мы, Надюшка, как есть пропали, под корень сгинули! Попались в капкан! Теперь нам обеим не миновать лютой расправы, как пить дать, Шигона убьет!

— Не знаю... не знаю, Марковна, как я сама жива осталась, сердце чуть через горло не выскочило от страха, — дрожащим, прерывающимся голосом проговорила молодая боярышня, хватаясь за край стола. — Батюшка ведь вошел так неожиданно, бесшумно, ровно тень... А мы с Борисом в ту секунду совсем рядышком сидели, рука к руке! Чай, он видел всё... Всё точно заметил своими зоркими глазами...

— Ну, ежели узнает боярин, что это Дятлов был... — старуха в ужасе схватилась за голову. — Что тогда с нами будет?! Живыми в землю закопает! Хотя... авось и пронесет, не узнает подмены-то? Бориса ведь в этом рваном армяке да со льняной бородой нелегко признать, настоящий нищий бродяга с паперти.

— А то, может... может, батюшка всё сразу понял?! — Надя испуганно округлила глаза. — Понял, да нарочно виду на пороге не подал, а к себе в опочивальню повёл молодца, чтоб там, без свидетелей, верную расправу над ним учинить?! Холопов кликнуть да ножами зарезать?!

— Да полно тебе, Марковна, языком болтать, страсти нагонять! — Надя попыталась взять себя в руки, хотя её всю била крупная дрожь. — Если бы батюшка взаправду узнал Бориса под этой личиной, тут бы совсем не то было! Он бы не сказки слушать его звал, а мигом бы прямо здесь, в моей светлице, саблей изрубил или псам во дворе на растерзание отдал!

— Ох, боюсь я, девочка моя... До смерти, до страсти боюсь, что раскусит он его! — Марковна сокрушенно покачала головой, и в её дребезжащем голосе снова зазвенели слезливые, панические нотки. Старуха обхватила себя руками за плечи, словно её бил озноб. — Ведь наперед ничего угадать нельзя, чужая душа — потемки! А ну как боярин наш, волк этот старый, почует неладное? Вдруг его зоркий глаз подвох заметит, и он проведает, что за странник на самом деле сидит у его постели и басни плетет? Что тогда с нами со всеми будет, девица? Представить страшно, кровь в жилах стынет!

— Что будет, Марковна, то и будет! — Надя упрямо сжала кулаки, хотя её собственные губы заметно дрожали, а с ресниц сорвалась тяжелая слеза. — Обратно Бориса не воротишь, шагнул он в пасть к зверю. Чему быть, того не миновать.

— Тебе-то хорошо говорить, у тебя дело дочернее! — всхлипнула старуха, утирая нос краем засаленного рукава шубейки и испуганно озираясь на дверь. — С тебя он, как с родной кровиночки, головы не снимет. Покричит, побьет малую масть для острастки — да и под замок посадит на хлеб и воду. А меня? Меня-то, горемычную, ведь казнит Шигона без малейшей жалости! Живую душу из тела по капле вымотает, палачам дворовым отдаст, на дыбе сгноит за такое предательство и обман! Укрой меня, Господи, от этого бешеного гнева боярского, пронеси чашу сию мимо, спаси и помилуй от злой, лютой напасти!..

Запричитав во весь голос, Марковна в глухом отчаянии упала на колени перед темными образами в углу и принялась исступленно, с надрывом молиться, поминутно с размаху бьясь лбом о холодные деревянные плахи пола.

Молодая боярышня изо всех сил старалась унять трясущуюся старуху-няньку, гладила её по костлявым плечам и шептала ласковые слова, но у самой на сердце кошки скребли. Надя была напугана ничуть не меньше Марковны: страшная, безвестная участь Бориса, ушедшего прямо в логово врага, леденила её девичью душу. Каждая секунда теперь казалась ей вечностью.

«Господи милостивый, Царица Небесная, а вдруг батюшка и впрямь признает Бориса под этим рваным армяком да льном? — с ужасом думала она, глядя на мерцающий рубиновый огонек лампады и прислушиваясь к каждому шороху за стеной. — Быть тогда беде... Страшной, кровавой усадебной резне. И Борису моему, и мне, грешной, и несчастной Марковне — никому из нас тогда живым из этого терема не выйти, не сдобровать нам всем перед яростью Шигоны».

И этот липкий, удушающий страх молодой боярышни и её верной няньки был далеко, далеко не напрасен. Надвигалась настоящая гроза, и воздух в тереме был заряжен бедой.