Там, где кончается асфальт

Глава первая. Матансас, дождь и решение, от которого болит спина

Я проснулась от того, что потолок в спальне дышал. Знаете, как бывает после ливня в Матансасе? Воздух ещё не просох, в щелях между старыми досками застряла влага, и даже стены начинают казаться живыми. Дождь кончился часа в два ночи, но его дыхание осталось — тяжёлое, солоноватое, как будто кто-то невидимый курил сигару у самого моего окна.

Я лежала на животе, раскинув руки, и чувствовала, как позвоночник тихо ненавидит меня за вчерашнее. Спать на старом матрасе с продавленной серединой — это не романтика, это спорт. Но выбора не было: дом бабушки Ирене помнит ещё тех испанцев, и койка здесь такая же древняя, как их фамильное серебро, которого давно уже никто не видел.

В комнате пахло кофе и сыростью. Где-то на кухне гремела кастрюля — Ирене не спала никогда. Даже когда она болела, она умудрялась что-то мешать, резать, настаивать. Её поколение не верило в отдых. Они верили в сахар, чёрный хлеб и работу до тех пор, пока пальцы не перестанут гнуться.

Я села, свесила ноги с кровати. Пол был ледяной, как будто дождь пропитал даже бетон. На стене напротив висело маленькое зеркало в треснутой рамке — в нём отражалась женщина с опухшими глазами и волосами, похожими на спутанный телефонный провод. Это была я. Тридцать с хвостиком. Ни мужа, ни детей, ни постоянной работы. Зато была мечта написать книгу — такая же старая и драная, как этот матрас.

Но сегодня что-то изменилось.

Я почувствовала это, когда дохромала до кухни. Ирене стояла у открытого окна и курила — редкость для неё, она бросала трижды. Дым от «Партагаса» смешивался с паром от только что сваренного колумбийского кофе. На плите лежал кусок хлеба, намазанный пастой из гуавы. Завтрак богов, если богам вдруг захотелось простого человеческого кайфа.

— Ты вчера говорила во сне, — сказала бабушка, не оборачиваясь. — Сказала «мотоцикл». Три раза.

Я молчала. Потому что это была правда. Вчера, перед сном, я листала в телефоне старые фото. Семь лет назад — чужой мотоцикл «Ямаха», на котором меня катал один художник из Гаваны. Тогда у меня ещё была работа, талия и иллюзия, что время — просто цифры на экране.

— Я хочу уехать, — сказала я тихо. — Взять старый мотоцикл Вальтера и просто… поехать. По городам.

Ирене засмеялась. Горько, с присвистом.

— Вальтер уже два года как не заводится. И ты не умеешь водить.

— Научусь.

— Ты боишься ездить быстрее тридцати километров в час.

— Научусь и этому, — повторила я, потому что упрямство было единственным, что я получила в наследство от отца, кроме его фамилии и склонности к мигреням.

Ирене наконец повернулась. Её лицо было старым, усталым, красивым — той красотой, которая не сохнет, а превращается в дуб. Она посмотрела на меня так, будто видела впервые, и сказала:

— Тогда бери мой кошелёк. Там немного, но хватит до Сьенфуэгоса.

Она не спорила. Вот что значит жить в стране, где мечты — единственная не облагаемая налогом роскошь. Она просто поставила передо мной кружку, села напротив и закурила вторую.

Через два часа я стояла во дворе рядом с мотоциклом Вальтера. Ржавый бак, пыльный двигатель, седло, которое помнило задницы трёх поколений. Он не просто не заводился — он выглядел так, будто последний раз слышал слово «масло» как оскорбление.

Но я не умела сдаваться. Или умела, но сегодня сделала вид, что не умею.

К трём часам дня — после трёх банок пива, двух походов к соседу-механику и одного небольшого удара ногой по картеру — мотор чихнул. Потом кашлянул. Потом зарычал так, что вспугнул игуану на заборе.

Я надела старый шлем, который был на два размера больше, закинула за спину рюкзак — блокнот, паспорт, бутылка воды, пачка кофе, чистая футболка. Ничего лишнего. Взрослые приключения не терпят сантиментов.

Перед выездом я глянула на дом. Ирене стояла в дверях, скрестив руки на груди. Она не плакала. Женщины её породы не плачут. Они просто смотрят и помнят.

— Вернись, когда напишешь первую главу, — крикнула она вдогонку. — И не вздумай там влюбляться в кого попало.

Я улыбнулась, выжала сцепление и выехал со двора.

Мотор рычал. Ветер ударил в лицо — не ласковый, не романтичный, а жёсткий, как правда. Матансас уходил назад мокрыми стенами, разбитыми тротуарами, собаками, спящими в лужах. Мне было страшно. Мне было хорошо. И где-то глубоко, в рюкзаке, между блокнотом и пачкой кофе, словно затаился маленький электрический разряд — что-то вроде надежды.

Или просто статическое электричество от старого мотоцикла.

Но я предпочитаю думать, что надежды только  начинаются сбываются.



Асфальт кончился неожиданно. Не как в кино — с драматичным скрипом колес и крупным планом на разбитую дорогу. Нет. Сначала я просто перестала слышать ровный гул под шинами. Мотоцикл начал подпрыгивать чаще, руль задрожал мелочью, а потом гравий и красная земля встали между мной и тем Матансасом, который остался за спиной.

Было около пяти вечера. Солнце висело низко, желтое, липкое, как растопленный карамельный леденец, забытый на солнце. Я выключила двигатель на минуту, чтобы просто послушать. Тишина здесь была другой — не городской, не домашней. Она шла изнутри земли, из трещин между камнями, из сухой травы, которая никогда никуда не спешит.

Я достала из рюкзака воду, сделала глоток. Теплую, с привкусом пластика. Ирене говорила брать больше, но я, как всегда, думала, что справлюсь малым. Глупо. Взрослая женщина, а всё туда же — экономия на себе.

Впереди показалась развилка. Налево — едва заметная колея к какому-то ранчо, направо — широкий проселок с выгоревшей травой по бокам. Карты у меня не было. Только старая схема, нарисованная на салфетке соседом-механиком: «Ты доедешь до старого моста, потом поверни на запад, там будет Ягуа. Не промахнешься».

Я, конечно, промахнулась.

Направо я поехала чисто из упрямства. Дорога была ровнее, а значит — логичнее. Но в этом мире, где асфальт кончился, логика работала как старый вентилятор: шумела, но не охлаждала.

Через двадцать минут я поняла, что заблудилась. Гравий сменился грязью — ещё влажной после вчерашнего ливня. Мотоцикл зарылся передним колесом в рыжую кашу, я чуть не улетела через руль, но вовремя выставила ногу. Адреналин ударил в горло кислым комком.

— Отлично, просто отлично, — сказала я вслух, потому что говорить самой с собой здесь было не страшно. — Первый день, и уже ты в дерьме. Буквально.

Я толкнула мотоцикл назад, выругалась длинно и со вкусом — так, как умеют только кубинские женщины определённого возраста и темперамента. Потом села на обочину, сняла шлем и закурила. Ирене бы одобрила.

В эту секунду я увидела его.

Трава справа от дороги чуть шевельнулась. Не от ветра — ветра не было. А от чего-то маленького, серо-голубого, с огромными ушами и искрами, которые пробегали по кончикам хвоста. Он вышел на дорогу, посмотрел на меня. Без страха. Без любопытства. Так смотрит врач, который уже всё понял до того, как ты открыл рот.

— Ты кто? — спросила я, хотя знала. Конечно, знала. В детстве я зачитывала книжки про покемонов до дыр, пока отец не сказал: «Хватит сказок, жизнь сложнее».

Жизнь оказалась сложнее. Но этот маленький зверёк был проще и честнее.

Он чихнул — и из ноздрей вылетели две крошечные искры. Потом развернулся и сделал несколько шагов в сторону заросшей тропы, оглянулся. Явно ждал.

— Ты хочешь, чтобы я пошла за тобой? — спросила я.

Он чихнул снова и показал языком.

Я вздохнула, встала, отряхнула джинсы. Мотоцикл остался на обочине — никуда не денется, ключи у меня. И пошла за ним. Потому что, когда асфальт кончается, а маленькое искрящееся существо зовёт тебя вглубь красной земли, у взрослой умной женщины есть только два варианта: либо она поворачивает обратно к ровной дороге, либо она наконец-то начинает писать ту самую книгу.

Я выбрала второе.

Тропа вывела к маленькому дому с синими ставнями. На крыльце сидела старуха и перебирала фасоль. Увидев меня, она не удивилась. Только кивнула в сторону пустого стула.

— Садись, — сказала она. — Твой друг тебя уже опередил.

Я опустилась на стул, чувствуя, как дрожат колени. Не от усталости. От того, что мир вдруг стал шире, чем я думала сегодня утром, просыпаясь в Матансасе на продавленном матрасе.

— Я заблудилась, — сказала я.

— Нет, — ответила старуха. — Ты как раз нашлась.

В доме пахло дымом, мятой и чем-то ещё — тем самым электрическим разрядом, который я почувствовала утром в рюкзаке.

Покемон сидел на перилах и смотрел на меня. Он улыбался.

Я достала блокнот. И написала:

«День первый. Асфальт кончился. Началась Куба, которую я никогда не знала».