Плоды безвременной кончины. Глава 19

XIX.

Между тем Иван Юрьевич Шигона ввел мнимого нищего в свою просторную, пахнущую дорогими мехами и заморским табаком опочивальню. С тяжелым вздохом сбросив парадную шубу, боярин устало повалился на кровать, вытянув затекшие ноги, и повелительно махнул рукой в сторону застывшего у порога гостя:

— Ну, чего застыл, старик? Сказывай давай свою былину, не тяни время. А я послушаю.

— Какую прикажешь, государь? Какую историю твоя боярская милость желает выслушать в эту ночь? — дребезжащим, сиплым голосом спросил Борис, еще ниже горбя спину под рваным армяком.

— Да говори, какую сам хочешь, мне без разницы, — лениво отозвался Шигона, закрывая глаза. — Коли понравится твоя сказка, тронет за душу — награжу щедро, серебряную гривну прямо в руку дам. А коли не понравится, покажется скучной — велю слугам метлами гнать тебя прочь со своего двора, под мороз.

Подумав несколько мгновений и пытаясь унять бешено колотящееся сердце, Дятлов набрал в грудь воздуха и неспешно, нараспев начал свою завуалированную историю:

— В некотором славном царстве, совсем не в нашем христианском государстве, был да жил-поживал один именитый, грозный боярин по прозванию Хабарь. Нравом этот вельможа был невероятно крут, спесив да неприступен для простого люда. Богатство у него водилось несметное, золото да серебро в сундуках он мерою мерил, а челядинцев, дворовых слуг да псов охотничьих у него был полон двор, шагу ступить негде. Да только ох как плохо, как горько жилось у Хабаря его преданным челядинцам! Бил их боярин смертным боем за малейшую провинность, карал без жалости, а кормил при этом мало, впроголодь держал. Честной народ до смерти боялся грозного Хабаря, сторонились вельможу на улицах, избегали даже просто ходить мимо его высокого, мрачного терема, который был срублен из вековых стволов черного дубового леса. Но не один век доживал боярин в том тереме высоком. Жила вместе с ним единственная дочь его — девица такой писаной, невероятной красоты, что вся Москва диву давалась на удивление всем...

— Постой-ка... — Шигона вдруг приоткрыл один глаз, приподнялся на локтях с постели и в упор, зорко, словно ястреб на добычу, посмотрел на рассказчика. — А как звать-то её было, красавицу твою? По имени величай.

— Еленою её звали, отец-боярин, — без запинки, ровным сиплым шепотом ответил Борис, стараясь не выдать себя лицом.

— Хм. Ну ладно, складно врешь, старик. Сказывай дальше, послушаю, — проворчал Шигона, снова откидываясь на подушки.

— И хороша же была Елена, дочь боярская! — Борис незаметно для самого себя увлекся, и в его сиплом голосе вдруг проступили горячие, живые нотки. — Куда как хороша! Ровно лебедушка белая на чистой воде, ровно зорька весенняя, румяная! С голубыми очами, ясными да глубокими, с длинной, шелковистой косой чернее воронова крыла. А уж нравом своим... нравом своим совсем не в свирепого отца пошла боярышня. Кроткая была девица, тихая, к чужому горю да слезам людским невероятно податливая, ровно ангел небесный...

Дятлов окончательно забылся. Сердце взяло верх над разумом, и он с безумным, восторженным жаром принялся описывать каждую черточку красоты своей возлюбленной, полностью копируя Наденьку. Прожженный в интригах Шигона мгновенно уловил эту перемену. Он сразу понял, что с таким трепетом и страстным увлечением простой нищий бродяга не может говорить о чужой женской красоте. Боярин прищурился и стал сквозь ресницы подозрительно, хищно посматривать на увлекшегося рассказчика.

— И цвела Елена в высоком, мрачном тереме своего отца, ровно маков цвет в чистом поле, — продолжал Борис, не замечая опасности, в то время как хозяин усадьбы коварно притворился спящим и начал тихо, мерно похрапывать на всю опочивальню. — Веселая она была да радостная. Многие знатные женихи со всей земли за неё сватались: были среди них и богатые дворяне, и родовитые бояре, и другие люди именитые. Да только не спешил гордый Хабарь в чужие руки отдать свою дочь-красавицу, всё выгоду искал... Но пришла пора любовная, пришло времячко девичьему сердцу любить. И полюбила красная девица одного молодого, удалого парня — хоть и богатого, честного государева слугу, да родом не столь знатного, как её отец. Тот добрый молодец, боярский сын, полюбил красавицу Елену пуще жизни своей, пуще рода и племени. И думали они, гадали, мечтали под святой венец пойти в церковь Божию, пред алтарем вечную клятву дать. Но отец её, боярин злой да мстительный, стал их проклятым разлучником! Поперек дочернего счастья пошел, растоптал любовь их чистую! Разлучил он свою дочь с её милым, сердечным другом, запер в тереме, загубил девичий век красавицы, да и доброго молодца, сына боярского, со свету сжить задумал!..

Тут Дятлов резко замолчал, осознав, что наговорил лишнего. В опочивальне стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным похрапыванием у стены. Борис на цыпочках, едва дыша, тихо подошел к самой кровати. Боярин лежал неподвижно, отвернувшись лицом к бревенчатой стене.

— Уснул старик... — облегченно, со свистом выдохнул молодой ловчий, вытирая пот со лба. — Так и не догадался, глупый, что сказку-то я прямо про него самого говорил, про его спесь да про его дочь, мою сердечную любушку Наденьку. Пора мне теперь домой убираться, благо Бог миловал и усыпил лиходея.

— Ну, навряд ли ты так скоро попадешь домой, рассказчик ты мой дорогой! — вдруг не своим, а жутким, громовым голосом взревел Шигона.

Стремительным, кошачьим движением старик рывком вскочил с кровати. Ловко цапнув со стены широкий, остро заточенный охотничий нож, он яростно замахнулся им прямо в грудь Дятлову.

— Боярин!.. — только и смог выговорить отпрянувший, совершенно потрясенный молодой ловчий, инстинктивно хватаясь за рукоять своей палки.

— Долой личину, пес! — истошно крикнул Шигона. Свободной рукой он с силой рванул Бориса за лицо, с мясом сдирая искусно привязанную льняную бороду.

На свет боярской свечи показалось чистое, молодое лицо ловчего. Шигона отступил на шаг, и его лицо перекосила злая, торжествующая гримаса.

— Ба-ба-ба! Какая встреча! Старый знакомый, старший ловчий великокняжеский! — злобно, захлебываясь от бешеного восторга, расхохотался старик, от души наслаждаясь полным замешательством и позором Дятлова. — Ну и мастер же ты, оказывается, сказки на ночь сказывать! Потешь старика, доскажи свою побасенку, а я с радостью послушаю! Ну, что же ты замолк, щенок?! Досказывай, мол, как добрый молодец, суженый да ряженый, нарядился нищим стариком-каликой, обманом прополз к моей дочери в светлицу и стал её там миловать да целовать! Да только вот лихо — старик-отец всё счастье испортил! Не чаяно, не гадано вошел в дочернину палату, сказочника хитрого увел к себе, да прямо здесь и сорвал с него фальшивую бороду, уличив нечестивца и вора!

— В твоей я ныне воле, боярин, — Борис гордо выпрямился, сбросив рваную шапку на пол и глядя врагу прямо в глаза. Голос его звучал твердо и спокойно. — Карать меня в твоем праве, но глумиться надо мной я тебе не позволю! Режь, коль посмеешь.

— Да, воля над тобой моя! Полная воля! — Шигона брызгал слюной от ярости, лицо его налилось багровой кровью. — Ты опозорил дочь мою, дьявол! Опозорил весь мой знатный род, и жестоко, кровью поплатишься за эту дерзость!

— Боярин, побойся Бога, Надя чиста перед тобой!..

— Смолкни, падаль! Не то уложу трупом прямо на этом месте! — Шигона со свистом замахнулся ножом у самого горла Бориса. — Ты начал говорить свою сказку, а я её кровавый конец сам доскажу. Слушай внимательно! Обличив парня, что нищим стариком прикинулся, Хабарь громко позвал своих верных холопов и велел скрутить наглеца веревками да бросить заживо в сырой, темный и душный погреб! Эй, псы мои! Плетей сюда! Веревок живее! — во всю глотку крикнул боярин, приоткрыв дверь в переходы.

Тяжелые двери распахнулись, и опочивальня вмиг наполнилась вооруженными дворовыми холопами.

— Вязать его! Крутите покрепче этого оборванца! — исступленно командовал Шигона, тыча ножом в сторону пленника.

Борис даже не пытался драться. Он понимал, что было бы полным, самоубийственным безумием безоружному лезть в драку против десятка здоровых, сильных усадебных парней, вооруженных дубинами. Спустя мгновение руки несчастного ловчего были намертво скручены за спиной толстыми пеньковыми канатами.

— Тащите эту тварь в подвал! В самый дальний погреб бросьте! — приказал вельможа.

И раболепные, бездушные исполнители боярской воли с гиканьем потащили избиваемого Бориса по темным лестницам вниз.

Оставшись один, Шигона взял со стола тяжелый подсвечник с горящей свечой и ледяным шагом направился обратно на девичью половину. За собой он грозно приказал следовать четверым самым свирепым холопам, державшим в руках длинные кожаные плети. Сам боярин вошел в светлицу Нади, а людям велел дожидаться знака на лестнице.

До слуха несчастной девушки еще несколько минут назад донеслись страшные, неистовые крики, топот ног и шум борьбы, доносившиеся из отцовского крыла. Сердце её оборвалось — она окончательно поняла, что отец раскусил обман, узнал Бориса, и именно это стало причиной жуткого переполоха.

— Марковна... Ты слышишь это? Ты слышишь шум и крики?! — бледная как сама смерть, трясущимися губами спросила Надя, хватаясь за грудь.

— Ох, слышу, боярышня моя, слышу... — дрожа всем телом так, что зубы стучали, ответила старуха, выползая с печи. — Видно, пропали мы... Признал твой батюшка Бориса Васильевича, погубил сокола!

— Беги, Марковна! — Надя резко обернулась и с силой толкнула няньку к двери. — Скорее беги из терема, пока жива, спасайся! Обо мне не думай!

— Ох, да куда же я побегу-то, старая?! Ноги ведь совсем не держат от страха, жемчужина моя! — заплакала старуха.

— Спасайся, говорю тебе, беги через задний ход, не то через минуту будет поздно, Шигона убьет тебя!

— А ты? Как же ты, девочка моя?!

— За меня не бойся, я его дочь, не убьет! Беги!

— Побежим вместе, Наденька! Вместе спасемся, а то ведь удавит он тебя, замучает до смерти в ярости! — умоляла Марковна, хватая её за руки.

— Нет! Беги одна, сама спасайся, а я... я смерти больше не боюсь, раз Бориса погубили! — Надя со слезами вытолкнула старуху в темный коридор перехода.

— Сохрани тебя Господь, боярышня... Прости грешную, прощай, жемчужина моя! — всхлипнула нянька.

Марковна в последний раз крепко, порывисто обняла свою воспитанницу, поцеловала её в лоб и испуганной крысой бросилась прочь из светлицы. По счастливой случайности, никем не замеченная в суматохе, она кубарем скатилась по задней лестнице, добежала через огород до незапертых ворот усадьбы и очутилась на темной улице. На Воздвиженке в этот час не было ни души. Собрав последние, остававшиеся в старом теле силы, Марковна без оглядки бросилась бежать прочь от проклятого боярского терема.

В ту же секунду парадная дверь светлицы с грохотом распахнулась. В комнату вошел Шигона. Он так страшно, с такой нечеловеческой, дикой яростью взглянул на свою единственную дочь, что несчастная Надя не выдержала этого удара — издав глухой стон, бедная девушка замертво грохнулась на деревянный пол, полностью лишившись чувств.

Боярин хмуро посмотрел на лежащую без памяти дочь, подошел к дверям и громко кликнул дворовых прислужниц. Девки испуганно вбежали в палату, бережно подняли безчувственную боярышню, перенесли её на кровать и принялись поспешно обрызгивать её бледное лицо холодной колодезной водой.

Удивительно, но сейчас вся яростная злость вдруг куда-то испарилась из души старика. Он без былой ненависти, с тяжелой, глубокой отцовской тоской посмотрел на свою несчастную дочь, горько вздохнул и медленным шагом вышел из светлицы, приказав холопам убрать плети.

Вернувшись в свою опочивальню, Шигона присел к столу и велел слугам немедленно привести к нему для расправы няньку Марковну. Однако посланные парни вскоре вернулись ни с чем — старухи и след простыл. Капкан захлопнулся, но одна птица всё же успела вырваться на свободу.