Плоды безвременной кончины. Глава 20

XX.

Великокняжеский терем притих. Внезапная, скорбная смерть великого князя Василия Ивановича на всё вокруг наложила свою тяжелую, мрачную печать. Куда ни кинь взгляд — дворцовые палаты, широкие переходы и кремлевские подворья носили унылый, глубоко печальный вид. Гулкие шаги стражи тонули в гробовом безмолвии пустых коридоров, а челядь разговаривала исключительно пугливым шепотом.

Новая правительница Руси, Елена Глинская, облаченная в глухие траурные одежды, сидела в своей уединенной горнице около окна. Перед ней стояли высокие липовые пяльцы: тонкими пальцами она медленно, монотонно вышивала по плотному дорогому бархату крупным отборным жемчугом. Однако эта кропотливая женская работа ни на миг не отвлекала молодую, честолюбивую княгиню от напряженных дум и далеко идущих мечтаний относительно своего будущего. Её теперешняя роль — роль единоличной владычицы огромной, бурлящей державы — в одночасье перевернула всю её жизнь. Женское сердце Елены сладостно, встревоженно билось под невыразимым, пьянящим обаянием той могущественной, безграничной власти, которая столь неожиданно и целиком перешла в её слабые руки. Она больше не была просто послушной женой правителя — теперь она сама вершила судьбы.

Эти глубокие, потаенные думы великой княгини были внезапно прерваны бесшумным появлением дворцового слуги. Склонившись в низком поклоне у порога, челядинец робко доложил о прибытии ближнего боярина Шигоны.

— Пусть войдет, — негромко, царственным тоном разрешила правительница, даже не подняв глаз от жемчужного узора.

Иван Юрьевич Шигона медленным, грузным шагом вошел в роскошную светлицу княгини, изо всех сил стараясь сохранять свой привычный угрюмый, озабоченный вид государственного мужа. Елена, обладавшая тонким умом и зорким женским взглядом, сразу же заметила это мрачное настроение своего самого преданного приближенного. Она отложила серебряную иглу и участливо спросила:

— Ты как будто чем-то сильно недоволен, боярин? На тебе лица нет. Сказывай не таясь, что произошло на Москве? Какие еще дурные вести?

— В моем собственном тереме нынче неспокойно, государыня... — глухо, затаив дыхание, ответил Шигона, смиренно склоняя седую голову.

— Что такое? — Елена удивленно приподняла тонкую бровь. — Бунт челяди?

— Большая, черная беда в моих покоях стряслась, царица: дочь мою единственную, Наденьку, подлый злодей бесчестно опозорил, воровски пробравшись в её девичью светлицу!

— Вот как?.. — лицо великой княгини сделалось строгим. — Кто же это посмел сотворить такое непотребство в доме думного боярина? Назови имя наглеца.

— Младший ловчий покойного великого князя, твоего супруга, по прозванию Дятлов, — с ненавистью выплюнул Шигона.

— Знаю такого, — Елена понимающе кивнула, и в её глазах промелькнуло воспоминание. — Борис Дятлов! Он ведь был истинным любимцем моего мужа, Василий его всегда при себе держал на ловах и жаловал за смелость.

— Злодей он, государыня, хуже последнего татя и душегубца! — яростно перебил её старик. — Змею на груди пригрели!

— Да расскажи же толком, боярин, как всё произошло? — Глинская вальяжно откинулась на спинку кресла. — Кажись, Дятлов всегда хорошо шел по государевой службе, и мужики о нем отзывались как о тихом, скромном, исполнительном малом... Постой, постой... Дай-ка мне припомнить... Ведь этот Борис Дятлов еще при жизни государя считался официальным, нареченным женихом твоей дочери? Василий сам их благословить хотел.

— Всё поведаю тебе без утайки, царица-матушка, до единого слова, — изволь только выслушать старика, — Шигона скорбно прижал руку к груди.

И хитрый боярин принялся со всем красноречием расписывать Елене свою версию событий. Он подробно напомнил, как покойный великий князь буквально сватал за безродного Бориса его любимую дочь, и как он, Шигона, скрепя сердце и обливаясь слезами, вынужден был тогда согласиться на этот неравный брак — исключительно ради того, чтобы не прогневать своего грозного государя. Рассказал и о том, как после кончины Василия он немедленно взял свое слово назад, поскольку Дятлов по своему мелкому, незнатному роду в зятья к нему, думному боярину и первому вельможе, совершенно не пригоден и лишь позорит род казенным мундиром. Тут же, распаляясь, Шигона принялся вовсю обзывать Бориса последними словами — и ленивой мотыгой, и беспутным, пропащим парнем. Свой же ночной рассказ о том, как он застал несчастного ловчего в светлице у Нади, старик пересыпал всевозможными грязными прикрасами и небылицами, выставляя парня коварным соблазнителем.

— Что же ты намерен теперь делать с этим молодцом? — спокойно спросила Елена Глинская, когда боярин наконец иссяк и замолчал, тяжело дыша.

— Жду исключительно твоего высочайшего приказа, государыня, — притворно-покорно склонился Шигона, хитро блеснув глазами из-под густых бровей. — Как ты укажешь, как твоя царская воля повелит — так тому и быть. Твое слово для меня закон.

— Приказывать тебе в этом сугубо семейном деле я не буду, боярин, а вот добрый и разумный совет всё же дам, — Елена Глинская задумчиво прошлась пальцами по жемчужной вышивке, взвешивая ситуацию. — Хочешь — выполняй его ради мира на Москве, не хочешь — поступай как сам знаешь, дело твое отцовское.

— Слушаю, княгиня-матушка! Каков же твой совет?

— Так вот: не плоди напрасной крови и обид. Выдай свою дочь Надежду за Дятлова добром, сыграйте свадьбу да тем самым раз и навсегда прикройте этот ночной грех от чужих сплетен. Парень он боевой, службе пригодится.

Шигона от такого предложения аж пожелтел, а по его телу прошлась крупная дрожь. Он низко, почти до самого пола поклонился великой княгине, но в его голосе проступило глухое, яростное возражение:

— Не неволь меня в этом, государыня! Пощади мою старость! Не в силах я, через себя переступив, совершить это непотребство!

— Да я ведь и не неволю тебя, а совет даю, — Елена недовольно нахмурилась, и голос её сделался холоднее. — Поступай как сам знаешь.

— Я скорее, государыня, дочь свою родную в гробу тесовом, под сырой землей увижу, чем женой этого нищего псаря, личного врага моего! — фанатично и зло выкрикнул старик.

— А где теперь находится Дятлов? — резко, ледяным тоном оборвала его Елена. Ей очень не по душе пришлось, что Шигона так открыто и дерзко отверг её первый правительственный совет. Она почувствовала, как её молодая власть натыкается на упрямство старой боярской знати.

— В погреб усадебный я его посадил под замок, до твоего окончательного решения, государыня, — поспешно ответил вельможа.

— Что ж... По своим делам ночным, беззаконным да греховным, Дятлов, безусловно, заслуживает какого-то наказания ради острастки. Но небольшого, чай не изменник. А потому, боярин, слушай мою волю: подержи его под замком с месяц в своем погребе, пусть поостынет на хлебе и воде, а там — тихо выпусти на все четыре стороны. Но сделай это аккуратно, без лишней огласки и шума на Москве. Нечего честному народу кремлевские сплетни пересказывать.

— Слушаю... государыня, — процедил сквозь зубы Шигона.

В этом коротком, глухом ответе боярина отчетливо слышалась ядовитая нотка сильнейшего раздражения и глубокого разочарования. Ему совершенно не по нраву пришлось мягкое решение молодой княгини. Старик-то наивно надеялся, что влюбленная и неопытная Елена с подачи его друга Овчины даст ему полную, безграничную волю над жизнью и смертью молодого ловчего — проще говоря, выдаст парня головой на лютую расправу. Но мстительный, злобный боярин прямо в этот миг, стоя перед лицом правительницы, уже принял свое тайное, страшное решение: вопреки любому указу продержать несчастного Бориса в сыром подвале до самой его мучительной смерти.

— Помни же, боярин, мой наказ! Чтобы ровно через месяц Дятлов был на свободе! — Елена Глинская строго повернулась к нему спиной, давая понять, что аудиенция окончена. — Свободен.

Шигона медленно вышел из роскошной горницы великой княгини, едва сдерживая кипевшую внутри ярость. Именитый, родовитый боярин чувствовал себя смертельно оскорбленным и нагло обманутым в своих лучших ожиданиях. Он-то считал себя верным и самым преданным защитником интересов Елены Глинской в Думе, а она предпочла выгородить мелкого ловчего! Спускаясь по кремлевской лестнице, старик принял решение отныне вести себя с новой властью совершенно иначе.

Уже выходя на морозный воздух кремлевского двора, Шигона злобно сплюнул на белый снег и прошипел сквозь сжатые зубы:

«Дожидайся, наивная баба, так я его и выпустил! Нет уж, княгинюшка... Живым этот щенок из моего погреба никогда не выйдет!»

Так исступленно раздумывал Шигона, усаживаясь в свою пышную боярскую повозку. Скрывая черные мысли за богатым убранством, он приказал кучеру трогать. Повозка, запряженная лихой тройкой резвых коней, с грохотом сорвалась с места, унося мстительного старика обратно к его зловещему терему по заснеженным московским улицам.