Катарсис

Она сидит на диване и жалуется на дочь-подростка. Всё как у всех. Могло быть хуже — эта хотя бы не употребляет и ночует дома. Но хамит, грубит, мать ни во что не ставит, уши заткнуты наушниками, всё время в телефоне и мрачнее тучи. А была девочка-одуванчик и хорошая семья. В какой-то момент она начинает плакать. Тихо, беззвучно, как мышка.

Меня это не устраивает.

— Плохо плачете, — говорю я. — Слабо, недостоверно.

— Что? — она не может поверить своим ушам.

— Слабовато, говорю.

Она кричит, и с её губ срываются ругательства. В меня летит подушка с дивана. Она кричит, что пришла за помощью, а я издеваюсь. Кричит, доходит до истерики, швыряет в меня подушки, рыдает, бежит в туалет — и её тошнит.

Когда она выходит, вся мокрая и красная, у меня уже готова чашка чая с каплей коньяка.

— Тихо, тихо, — успокаиваю я её, сажусь рядом и обнимаю. — Тихо. Всё хорошо. Вам надо было выплакаться, покричать. Вы так долго носили всё в себе, и это вас отравляло. Всё будет хорошо.

Она сидит ещё час. Я обнимаю её и рассказываю, что всё будет хорошо, это просто надо пережить, и она молодец.

Она спрашивает: можно я к вам ещё приду через неделю? И мы договариваемся о новом времени.

— Мне так хорошо, — сказала она напоследок. — Простите меня, я кричала на вас и кидала в вас подушки.

— Это ничего, — отвечаю я. — Всё нормально. Вернётесь домой — душ или ванна, и ложитесь на диван и смотрите кино. Я вам список пришлю, выберете. Самые дурацкие комедии. Ужин не готовить, заказать пиццу или суши, что любите, и бокал вина. Это часть терапии. Идите.

Вторая клиентка приходит через час. Нина.

Муж изменяет. Она ходила к психологу и на курсы минетов. Готовит ужины и ходит на цыпочках. А он всё равно изменяет. Видок у неё как у всех обманутых жён — краше в гроб кладут. Губы дрожат, в глазах такая тоска, что хоть топись. Я таких навидался.

— Плохо давали? Скучны в постели? Ну как опишите мне ваш секс? Берёте в рот? Глотаете? — говорю я развязным тоном любителя «клубнички». — Или не в этом дело? Он вас унижал? При людях? Называл дурой при друзьях?

Она замерла. Её лицо сначала побелело, потом залилось краской. А потом она закричала. Прямо мне в лицо.

—  Да! Да! Он меня называл дурой! При всех! А я молчала!

Я не успел увернуться — подушка прилетела точно в голову.

Дальше всё повторяется. Крики, рыдания, швыряние подушек в меня (неудивительно, что ими завален весь диван), слёзы и тошнота. Почти всех тошнит — так выходит то, что слишком долго сдерживалось.

Когда она выходит из ванной комнаты, я готов её слушать, утешать и отпаивать чаем. И главное — в ней освободилось место для того, чтобы спокойно усваивать информацию.

Обсуждаем варианты. Она знала и молчала уже полгода, и это убивало её. Она пришла после того, как на совещании в ответ на безобидное замечание начальницы у неё началась истерика на глазах у изумлённых зрителей. Она озвучивает то, в чём боялась признаваться себе: что скорее всего впереди развод.

Мы обговариваем стратегии. Она записывает их в блокнот. Благодарит. Я вижу результат: её кожа уже не кажется такой бледной. Губы перестали дрожать. И она дышит полной грудью.

«Спасибо, — шепчет она. — Спасибо».

Моя мать умерла от невысказанных обид. Она так долго молчала в ответ на измены отца, что это убило её. И я поклялся себе помогать другим. Вызывать у них катарсис, чтобы из них вырывался яд невысказанных слов.