На погосте

Солнце уже стояло в зените, когда полуденную тишину разрезал приближающийся гул мотора. По тому, как мгновенно замолкло всё живое, становилось ясно: эти звуки здесь уже стали редкостью.

Деревня умирала. Умирала давно и безнадёжно. С каждым годом в ней оставалось всё меньше народу: старики потихоньку отходили в мир иной, а молодёжь, гонясь за лучшими условиями жизни и длинным рублём, покидала отчие дома и переселялась в города. Этот процесс, неотвратимый, как сама жизнь, назывался длинным иностранным словом — урбанизация. Именно из-за него там, где прежде бурлила жизнь, теперь всё заросло сорной травой и крапивой.

Печально смотреть на дома с пустыми оконными проёмами, провалившимися крышами, а кое-где — уже и с рухнувшими стенами, особенно когда каждый из них помнишь ещё по тем временам, когда деревья казались выше, а мир — необъятнее. Тогда по вечерам в них загорались жёлтые, такие весёлые и уютные огни, а днём на полянках перед домами шумели, играя, дети. И он, Егор Митрофанович, был среди них — не самый озорной, не самый послушный, равный среди равных. Сколько же времени с тех пор прошло? Почитай, уже более полувека. Ужас.

Егор Митрофанович закрыл глаза и вспомнил свой дом: краснокирпичный, с выведенным белой краской номером двадцать один, с жестяной крышей и деревянной пристройкой сеней. В последний раз он был там лет пятнадцать назад, на похоронах отца. Помнилось, как тогда накрапывал дождь, как подняли и понесли гроб, как он первым бросил жменю земли в могилу, как плакала сестра и как потом, собравшись за одним длинным столом, поминали отца и пели старинные грустные песни. Егор никогда не был излишне сентиментален, но всё же, когда остался один, из его глаз полились горькие тихие слёзы — от осознания, что больше не позвонить отцу, не спросить совета, не обнять и не… вообще ничего.

Слёзы проступили в уголках глаз, но Егор Митрофанович смахнул их незаметным движением руки. В глаза ударил яркий солнечный свет. Погода стояла превосходная: солнце отогревало землю после долгой зимы, трава, пробившаяся из-под земли, радовала глаз насыщенной зеленью, а лужи, оставшиеся после недавних ливней, весело поблёскивали, отражая солнечные лучи.

Машина тряслась по щебёнке, постоянно притормаживая. «А ведь когда-то это был асфальт», — мелькнула мысль. Тут взгляд упал на внука, который чёткими и отточенными движениями вёл автомобиль. Наверное, он считает себя уже взрослым, но у Егора Митрофановича навсегда останется образ двенадцатилетнего мальчугана, который, катаясь на велосипеде, кубарем скатился под откос, а потом мужественно терпел, пока дед обрабатывал зелёнкой его боевые ранения. Глаза внука светились любопытством человека, не обременённого долгим и тяжёлым жизненным опытом. Как же Егор Митрофанович ему завидовал: у того ещё столько времени и сил, а главное — ума, что при желании можно и горы свернуть. И он свернёт, обязательно свернёт, никуда не денется. Не зря же в прошлом году с успехом выдержал экзамены и поступил во второй мед на бюджет.

— Коленька, видишь вон там? — сказал Егор Митрофанович, указывая на кирпичный домик поодаль. — Это наше родовое гнездо. Останови там.
— Хорошо, дедуль.
— Крестьяне — народ хозяйственный: всё в дом, всё в дом. Когда после революции помещиков лишили имущества и они бежали из страны, от них на краю деревни осталась усадьба. И чего добру пропадать? Так подумал твой прапрадед и сложил из тамошнего кирпича этот дом. Останови возле него.

Машина, аккуратно преодолев лужу диаметром под два метра, остановилась. Выходя из салона, Егор Митрофанович не с первого раза смог перекинуть ногу через порог — колени отказывались гнуться. Но всё же, преодолев законы старения, он нетвёрдой походкой направился к дому. Ноги после долгой поездки затекли и теперь ныли.

— Спасибо, что согласился на эту поездку. Один я никак бы не осилил, годы не те.
— Дед, какие твои годы? Тебе же всего пятьдесят.

Это давно уже было неправдой, но Николай считал необходимым так подбодрить деда, показывая, что тот ещё ничего. У Егора Митрофановича это вызывало лишь грустную улыбку и чувство благодарности. На двери дома висел тяжёлый амбарный замок, на котором красовалась надпись: «Самойловъ №5». Подёргав, Николай спросил:

— А где взять ключ?
— Видишь, старый ватник висит? Пошарь по карманам.

Пока внук искал ключ, Егор Митрофанович огляделся. Посреди двора стояли два покосившихся столба — когда-то это были качели, сделанные отцом на потеху ребят. За домом был сад, вернее, то, что от него осталось. Из земли, покрытой ковром травы, возвышались чёрные сухие остовы яблонь; на одном из деревьев, что поближе, висел большой эмалированный таз, источенный ржавчиной. Вспомнилось, как в лучшие свои годы, когда единственной проблемой было не получить нагоняя от родителей за очередную шалость, он прятался от зноя и палящего солнца под тенью, создаваемой тысячами, миллионами листьев. Внезапно закололо сердце, а в глазах показались слёзы.

— Деда, ты чего?
— Ничего, просто вспомнил, какими сладкими и сочными были яблочки из того сада, — ответил дед и, присев на полуразвалившуюся лавку у крыльца, закурил.
— Вот там росла огромная ива. Я на ней в детстве домик на дереве обустроил, а потом как-то неудачно слез. Не заметил, ступил ногой — думал, там лестница, а её там не оказалось. Была она на пятнадцать сантиметров правее, и я кубарем вниз. Пытаюсь встать — не могу. Сестра подбежала, помогла до дома дойти. Оказалось, ногу сломал, потом месяц с гипсом лежал.

— А куда же дерево делось?
— А бог его знает. Надо будет у сестры спросить, но, скорее всего, развалилось. У него ещё при мне нутро всё сгнившее было. Наверное, от него один пенёк и остался.
— Так пойдём посмотрим. Делов-то?
— Не хочу. Где счастлив был, туда не возвращайся.
— Мы на кладбище едем? — спросил Николай, выходя из дома с лопатой и двумя граблями.
— Конечно поедем, дай только докурю.

Да, сестра. А ведь не зря её вспомнил: именно благодаря ей они и находились сейчас здесь. Егор Митрофанович никогда не был близок с сестрой. Да и куда? Она же на семь лет его старше. К тому же сам он по натуре никогда не был общительным человеком и звонил лишь тогда, когда ему было что-то нужно, исключением были лишь дела любовные, но сейчас не о них. Поэтому Егор Митрофанович очень удивился звонку сестры. Она слёзно просила приехать на Пасху, убраться на могилах родственников, подкрасить памятники и заодно помянуть их. Раньше эта многовековая семейная традиция лежала на её плечах, а сейчас она подвернула ногу, была прикована к кровати, и её вывез сын к себе в солнечный Севастополь.

— Егорушка, миленький, ну подсоби, — умоляла сестра.

И Егор Митрофанович не смог ей отказать. Понятное дело, что из Севастополя никто не помчится в богом забытую деревушку в Тульской области. Но возникла проблема: кто отвезёт его самого? Сам он в связи с преклонным возрастом не выдержал бы долгой поездки, а дети все загружены работой. Вот тут, узнав о дедовой беде, и вызвался старший внук Коля. Хороший мальчик.

Докурив сигарету, Егор Митрофанович потушил её об лавку и неловкой старческой походкой направился к машине. За ним, весело отчеканивая каждый шаг, шёл Коля. На пути у них стояло старое кирпичное здание с решётками на окнах и железной дверью, закрытой снаружи запором с амбарным замком. Всё оно было обвито ползучими растениями, а вокруг росли молодые осинки. Это когда-то был магазин, и юный Егорушка сам неоднократно по воскресеньям отстаивал очередь после очередного завоза продуктов. Бывало, отец, когда к нам захаживали весёлые компании и заканчивался алкоголь, давал необходимую наличку и говорил:

— Дуй к тёте Наташе, купи бутылочку.

Тётя Наташа была продавщицей в магазине, и после моих незаконных просьб она хитро улыбалась мне и советовала:

— Спрячь под рубаху, чтоб злые языки не трепались, не дошло до начальства и меня не уволили. Отцу привет.

Дорога до места была ничем не примечательна, разве что, увидев до боли знакомую красную крышу, взгрустнулось. Возможно, там до сих пор растёт малинник, помнящий секрет его первой любви. Такое не забывается. Да и как могут забыться эти каштановые кудрявые волосы, пахнувшие свежескошенной травой, янтарно-коричневые глаза с вечно горящей в них искоркой и её ладная нежная фигурка? Как именно в этом малиннике, скрывшись от всего мира, поздним вечером они признались друг другу в любви, а потом она с серьёзным лицом сказала:

— А теперь нужно поцеловаться.
— Куда? В щёчку?
— Нет, конечно. По-настоящему, в губы.

Нужно, так нужно. Егорка видел раньше, как это делают взрослые, но сам никогда не целовался. Он обхватил её руками за талию, прижал к себе, и его губы встретились с её. По телу разлилось тепло, а сердце заколотилось раза в два чаще. Чувство было настолько новым и приятным, что хотелось, чтобы этот момент не кончался.

Выехали за деревню. Справа простирались поля, уходящие куда-то за горизонт, слева в овраге поблёскивал голубой гладью пруд, в котором было так хорошо отмокать, когда летнее солнце распалит и нещадно покроет загаром твоё от природы белое тело.

— Коля, смотри слева, видишь пруд? Там во время Великой Отечественной танк затонул.
— Да ну? И как подняли его?
— Нет, конечно. Мы, будучи мальцами, искали, ныряли. Понятно, ничего не нашли. Может, старики, рассказывавшие нам про него, напутали чего, не знаю.
— А вот я уже и сам старик, — резко переменив разговор, сказал Егор Митрофанович.

В его голосе слышались грусть и какая-то обида, природа которой была не ясна и ему самому.

Машина, заревев мотором, поднялась на пригорок, где и остановилась. Впереди возвышался лесок, на полную глубину заполненный могилами, крестами и надгробными камнями. Перед ним кучей лежали старые венки, цветы и ещё какой-то кладбищенский мусор. Многие могилки были чисто убраны — значит, люди всё же приезжают сюда, не забывают родные могилы. Правда, так казалось только со стороны. Стоило углубиться, как пошли уже не только людьми, но и богом забытые захоронения. На камнях дождями давно сточились надписи, оставалось только гадать: какие люди лежат под ними? Может, он видел их или хотя бы слышал о них? Что они чувствовали? Чем жили? Почему они сейчас в таком запустении? Неужели их дети или внуки не могут выкроить хотя бы сутки, чтобы приехать и проведать усопших? А от некоторых могил остались лишь холмики, зловеще намекающие на недолговечность памяти. В детстве они, кстати, тоже были, но не в таких количествах.

По кладбищу то здесь, то там виднелись фигуры людей. И у Егора Митрофановича в голове родилась мысль: а что, если и та кареглазая красавица по имени Надя тоже здесь? Узнает ли он её? А она его? «Ой, кабель старый, а оно тебе вообще зачем?» — одёрнул он себя. И, чтобы не думать о прошлом, спросил Колю:

— А ты краску взял?
— Взял, взял. Скоро там?
— Да вот мы и пришли. Смотри: это мой прадед и прабабка, твои, получается, прапрапрадед и прапрапрабабка.

Их кресты стояли рядом, сваренные из каких-то труб и украшенные вензелями из арматуры. Они не требовали особенного ухода. Ниже них располагался небольшой камень высотой по голень. На него взгляд Егора Митрофановича повеселел: это был единственный человек, которого он застал в живых.

— Вот тут лежит дядюшка Бу, как я его называл.
— А почему?
— А когда я был маленьким несмышлёнышем, он ходил и пугал меня постоянно, вот так кличка и закрепилась.
— А здесь лежат мой дед Андрей Анатольевич Крас и бабка Анастасия Петровна. Видишь, у бабки фотография отклеилась, поправь, а я пока листья сгребу.

Принялись за работу. Через полчаса забор был заново выкрашен, могилки прибраны, листву сгребли в мешок, туда же выкинули старые прошлогодние пластиковые цветы. На их место поставили красные лампадки со свечами внутри, «посадили» новые цветы. На каждую могилку разломали и положили варёные яйца, насыпали конфет. После этого Егор Митрофанович с серьёзным видом взял из пакета жменю риса и прошёлся к каждой могиле, раскидав зёрна в виде креста.

— Здесь мы закончили, пойдём дальше.

Пройдя шагов двадцать, они наткнулись ещё на одно захоронение.

— Смотри: видишь мужчину в военной форме? Это тоже твой прапрадед, Егор Андреевич Полушкин. Меня в честь него назвали, говорили, что я на него уж больно похож.
— Правда похож, — ответил Коля.

Егор Митрофанович вгляделся и заметил в мужественном лице схожие черты, от этого стало жутковато. Как будто он смотрел на себя в зеркале. Сердце опять кольнуло.

— А это мои родители. Своего прадедушку ты даже застал. Помнишь его?
— Смутно. Мне сколько тогда было? Лет пять?
— Шесть.

Всё это время Егор Митрофанович оглядывал лица проходящих мимо людей, не находя одного-единственного, которое хотел бы увидеть. Знакомых, кстати, было немного. И лишь один раз к ним подошёл человек, которого он сразу узнал. Ну точно Толик, как раньше все его называли. Он жил в соседней деревне и был ровесником сестры. Они постояли, повспоминали былое: как ходили стенка на стенку, деревню на деревню, как объединялись против сельских ребят, как вместе играли в салки, прятки, казаков-разбойников…

Когда закончили уборку, на часах было уже два часа дня. Но оставались ещё могилы, которые Егор Митрофанович не мог пройти мимо, — друзья далёких дней юношества. Особенно он хотел пойти к тем, кто так и остался молодым и по глупости своей спился или наркоманился. Хотел он туда потому, что до него дошли слухи, будто Колька-паршивец, не бравший раньше и капли в рот, стал выпивать в компании друзей. Это очень огорчало Егора Митрофановича. К тому же сам он, не осознавая того, как любой пожилой человек, хотел поморализаторствовать, поэтому прямиком повёл Колю к другу Борьке, погибшему в двадцать один год из-за того, что, будучи пьяным, не справился с управлением, улетел на мотоцикле в кювет и там насадился на дерево.

Увлекая за собой по давно знакомой дороге Колю, Егор Митрофанович прошёл мимо нового чёрного обелиска, с которого ему блеснули весёлой искоркой янтарно-карие глаза. Он остановился как вкопанный. Как же она всё-таки изменилась — время никого не щадит. Сердце закололо настолько сильно, что Егор Митрофанович упал на землю, как мешок картошки. Сознание окутала пелена, и единственное, что пробивалось сквозь неё, были крики Коли.