Майский десант. Ключи от памчти. Глава 6

ПЯТЬ МИНУТ ТИШИНЫ

Когда заправка с ангелом-спасителем в оранжевом шлеме осталась позади, а связка ключей наконец обрела покой под панелью приборов, в салоне внезапно наступила  пауза. Фёдор уже не пытался выдавить из Ниссана мощь истребителя: он просто уверенно вел машину по узкой двухполоске, которую майское солнце заливало таким густым светом, что казалось — машина плывёт в янтаре.

— Деда, а ты его… ну, своего папу Серёжу, по-настоящему помнишь? — Поля осторожно кончиками пальцев дотронулась до края деревянной рамы.
Леонид Сергеевич всё это время бережно баюкал портрет на коленях, как самую хрупкую ценность в этой дорожной суматохе. Он поправил раму так, чтобы Полин прадед на фото, пронзительно молодой, в лихо сдвинутой пилотке, с медалью на груди и дерзким, но добрым взглядом, тоже «смотрел» через лобовое стекло на пролетающие мимо березы.
— Помню ли? — Леонид улыбнулся в седые усы, и взгляд его мгновенно ушел куда-то за горизонт. — Помню, как он вернулся. Тоже был май, только зной стоял какой-то библейский. Мы, мелкие пацаны со старшими ребятами, тогда на станции жили, дневали и ночевали, карауля каждый гудок. И вот — эшелон. Пыль столбом, гармошка где-то в вагоне надрывается, выплескивая радость пополам со слезами. И он — спрыгивает с подножки, мешок за плечом, гимнастерка в соляных разводах. Увидел меня, подхватил одной рукой — а рука как каменная, надежная, — и к самому небу подбросил.
Дедушка замолчал, словно снова ощутил тот полет.
— Мать как к нему прижалась, так и приросла к выгоревшей ткани, не оторвать. Я тогда, Полинка, первый раз в жизни понял, чем пахнет настоящая Победа. Не лозунгами. Она пахла махоркой, едким дёгтем и кожей от его нового ремня. Запах жизни, которая, наконец-то, стала мирной.

Уля, обычно не терпящая тишины и считающая её личным оскорблением, вдруг замерла. Она положила голову на спинку сиденья и внимательно, по-эрдельи вдумчиво, уставилась на портрет, будто вносила «своего» человека в базу данных родового наследия.

— А медали? — прошептала Поля. — Тётя Таня говорит, у него их целая шкатулка была.

— «За отвагу» — самая важная, — ответил за отца Фёдор, не отрывая взгляда от дороги, которая теперь казалась бесконечной лентой времени.
— Он её получил, когда связь под обстрелом восстанавливал. Зубами разорванный провод держал, Поля. Буквально. Чтобы свои успели скомандовать «Огонь!». Чудом уцелел в той мясорубке.
— Вот мы сейчас за ключами по всему шоссе гонялись, — тихо, почти про себя сказала Вика, — а они тогда... они за саму нашу жизнь по бездорожью и под пулями гонялись. Для нас выцарапывали её у вечности.

Бабушка Надежда Ивановна аккуратно, чтобы не потревожить петли на вязании, вытерла уголок глаза краем шарфика:
— Он, когда с фронта вернулся, первым делом яблоню в саду посадил. Сказал: «Смерти я навидался досыта, теперь буду жизнь выращивать». Та самая яблоня нас сейчас на участке и дожидается. Она ведь старше твоего папы, Поля.

В машине воцарилась задумчивость. Куда-то бесследно ушло раздражение на фуры, забылись мелкие междоусобные войны за место в багажнике и сантиметры на заднем сидении. Даже запах соленых огурцов, принявших «горизонтальную позицию», теперь казался не досадной бытовой катастрофой, а частью того самого уютного, мирного быта, за который прадед когда-то стоял насмерть.

— Батя, смотри... — негромко произнес Леонид Сергеевич, бережно приподнимая и указывая портрету на знакомый поворот к дачному поселку. — Считай, доехали. Наша яблоня в этом году как невеста стоит, вся в белом цвету, прям в пенном кружеве, будто на свидание собирается... Всё так, как вы с мамой тогда мечтали…

Фёдор плавно рулил по грунтовой в сторону домов. Впереди, у самых ворот, уже мелькали яркие куртки Котовых, готовых к штурму ворот и мангала. 

Но в салоне всё еще витал дух того далекого сорок пятого года, который ехал вместе с ними на заднем сидении…