Тщета Глава 17

Олимпиада была вне себя от волнения, - и это волнение никак не способствовало работе над статьей, а только отвлекало. Ирина Фёдоровна, вновь взяв бразды управления домом Угрюмовых в свои руки, читала Матвею и Марии что-то из истории географических открытий. И пусть ребята уже сами вовсю умели читать, они до сих пор нуждались в интересном рассказчике, а Ирина Фёдоровна, как известно, умела будоражить юные умы своими историями и одной только интонацией голоса могла превратить самую посредственную из них в захватывающее повествование.

«Вот бы и мне передалось это умение мамы, но куда там!» - в отчаянии думала Оля, в очередной раз садясь за письменный стол и тупо глядя на желтоватый листок бумаги. Все её потуги складно формулировать мысль терпели фиаско, руки тряслись, мысль стиралась, не успев начаться, или запутывалась намертво - как шершавая шерстяная нитка.

Причиной тому было, без сомнения, крайнее возбуждение, которое безраздельно владело Олимпиадой и не позволяло ей сконцентрироваться. Вдруг девушка, и довольно жестко, ударила себя по щеке, - это, вопреки здравому смыслу, позволило ей выдохнуть, расслабить, наконец, до предела напряжённые мышцы и посмотреть на замусоленный листок бумаги свежим взглядом. «Как бы я описала все, что со мной произошло в Чумном, - все, что я там увидела, - если бы я была писательницей? Неспроста во мне живёт дух перевоплощения, и, как показывает жизнь, пользуюсь я им весьма успешно».

Оля таинственно улыбнулась, глядя на портрет Арлекина в пестром костюме, маске и старой, замусоленной и даже, казалось, пыльной треуголке, небрежно надетой на голову. Он изогнулся через плечо назад, и все его гибкое тело в костюме, разбитом на ромбы и оттого напоминающим чешую змеи, внушало странное, иллюзорное чувство: то ли он действительно очень устал от жизни, от того, что все вокруг дразнят его паяцем, от своей неразделенной любви… Или же он просто играет со зрителем, создает видимость, хитрую иллюзию, чтобы завладеть чувствами, вызвать жалость?

Эта двойственность вдруг стала симпатична Олимпиаде. Талантом запутать, обворожить, загадывать загадки и держать в приятном напряжении обладают столь немногие… Она помнила, что картина эта была привезена Шишкиными из Франции, а куплена у какого-то неизвестного художника на Монмартре.

Подростку Олимпиаде тогда понравились краски, приглушенные, но очень глубокие: терракотовый, кобальтовый, виридиан… А ещё - тот сумрак, из которого неслышно выступал паяц в своих мягких туфлях с заостренными носами. Этот Арлекин попутешествовал с семьей Шишкиных, был он и в Китае, но когда Оля принесла и повесила его в их с Михаилом доме, супруг не испытал восторга от созерцания данной картины.

- У тебя - иконы, а у меня будет Арлекин, - заявила Оля и чуть было не сказала «Каждому - свое!», но благоразумно сдержалась. Выйдя из храма после венчания, она осознала, что теперь все у них с Мишей должно быть на двоих, не иначе, и тоска по холостой жизни, втайне от всех улыбающихся и наперебой поздравляющих приглашенных, удушливой волной захлестнула Олю. Отдавая дань именно этой ностальгии, - а не каким-то художественным достоинствам, в принципе, посредственной картины, - Олимпиада водрузила Арлекина на камин в кабинете и теперь то и дело зацеплялась за него глазами и в ответ ловила на себе его таинственный прищур.

Михаил рассказал ей, что фольклорный Арлекин, скорее всего, произошел от Эллекина - чернолицего посланника дьявола, бродящего по дорогам с группой демонов и преследующий души грешников. Ужасающий вид Эллекина как раз объяснял традиционные цвета красно-черной маски Арлекина.

- Нет, этот Арлекин добрый… - отмахнулась Оля. - Хитрый, но добрый!

- Мне кажется, лучше его все-таки отсюда убрать.

Но Арлекин так и не был снят.

«Ну что, Арлекин, как мы с тобой напишем о моем прекрасном приключении в загадочном форте Чумный?» - подмигнула портрету Олимпиада, чувствуя, что волнение полностью улеглось в ней, а вдохновение, наоборот, дало первый толчок, как впервые пинающийся в утробе матери младенец. Взяла перо и медленно вывела красивыми буквами:

«В пустынном море, мрачной каменной твердыней высится одинокий, брошенный форт. Горсть отважных, свято преданных науке людей поселились в его опустелых казематах, и смело рискуя каждое мгновение жизнью, занялась тяжелыми опасными работами, чтобы спасти человечество от страшного, общего всем врага — чумы. Вот уже несколько лет скромно работают эти незаметные герои, вдали от всего живущего, работают с громадным успехом и уже спасли массу людей от неминуемой смерти.

Тяжелая драма разыгралась на мрачном, одиноком форту. Страшный враг, с который велась смертельная борьба, одолел на миг и сгубил одного из главных борцов этой твердыни. Угасла душа на этом светлом маяке науки.

Известие о смерти от заражения чумным ядом заведующего лабораторией Института Экспериментальной медицины по изготовлению противобубонно-чумных препаратов на форту «Император Александр» В.И. Турчиновича-Выжникевича облетело всю Россию, взоры всех обратились к этому скромному форту, к этим скромным героям.
;Но мало кто знает, что это за форт и что за работа там происходит. Узнать это, действительно, довольно трудно, так как попасть туда нельзя без особого разрешения, и сообщение форта с берегом, т.е. с Кронштадтом, поддерживается лишь в пределах крайней необходимости, с помощью маленького пароходика. Мне удалось побывать на том форту и провести там целый день».

Олимпиада уперла подбородок в ладонь и, мечтательным взглядом блуждая по привычной обстановке в кабинете и как будто не узнавая ничего, раз за разом прокручивала в памяти события вчерашнего дня. Она как будто побывала в сказочном сне, где ветер с залива не причиняет вреда, где солнце не слепит, а лишь ласкает приятным светом, где камни старого форта не пугают, а, напротив, завораживают, - ведь в них слилась сила человеческой мышцы с силой человеческой мысли!

Камни как раз вызывали в Оле острый восторг, и она опасалась, что, забывшись, может начать гладить гранит, - что абсолютно не подходило к её образу и могло вызвать подозрения. Она использовала любую возможность, пока никто не видит, чтобы касаться, осязать, запоминать свои ощущения, граничащие с состоянием экстаза.

- Лучше вам всё-таки ничего здесь не трогать, -  к её вящему неудовольствию произнёс предупредительный провожатый, который на самом деле видел все, улавливал каждое движение. Он с самого начала не понравился Оле, - оттого, что смотрел на них с Мстиславом крайне подозрительно. Слава Богу, что экскурсию для них вёл другой сотрудник, приятный и доброжелательный, а этот угрюмый соглядатай плелся сзади, как собака, замыкая процессию и не позволяя гостям терять скорость и расслабляться.

Ещё издалека, сидя в лодке, (из-за толчков волны в борт и качки) казавшейся Оле ушлым суденышком, которое вот-вот перевернется, девушка, облаченная в мужской костюм, прекрасно загримированная и пытавшаяся войти в роль, зацепилась взглядом за тёмные бойницы форта, - и забыла обо всём на свете! Они зияли, как пустые глазницы, но все еще жили и дышали, с тоской вздыхая о славном боевом прошлом. Теперь это была цитадель, вставшая на борьбу с иным врагом, твердыня науки (это выражение неотступно крутилось у Оли в голове), и девушка внутренне дрожала, чувствуя как бы некую причастность к разворачивающемуся в этих стенах историческому действу. Хотя по сути что она могла, кроме как подышать здешним воздухом и оставить отпечатки своих ног на отполированном граните?

Камень был повсюду: справа, слева, над головой и под ногами. Первое, что бросилось в глаза, когда визитеры вскарабкались на набережную, - громадные бронзовые доски на входных воротах, напоминавших о годах строительства форта. За воротами — небольшой, вымощенный камнем двор, окруженный массивными крепостными постройками, уже переделанными и приспособленными для мирных целей.
Они претерпели множество доработок, чтобы превратиться из огромного орудийного и порохового склада в помещение для жилья и научных занятий. То и дело можно было встретить странной формы двери, окна, даже мебель: все это результаты «приспособления» — видоизмененные амбразуры, массивные двери, выполняющие новую функцию защиты в условиях лаборатории, покатые стены, скругленные книзу и кверху, - чтобы легче было дезинфицировать внутренние помещения. Никаких закутков, закоулков и трещин - все отполировано до матового блеска специальными инструментами. Никаких плинтусов, торчащих реек и выступов, - ни одного нечаянно организованного потаённого местечка, где могла бы загнездиться зараза, если бы однажды вырвалась из колбы наружу.

Пару раз провожатый что-то говорил в спину Олимпиаде, отчего девушка покрывалась холодной испариной. Она что-то буркала в ответ самым низким из своих альтов и всем своим видом демонстрировала, что говорить ей не охота и даже тяжело. Мстислав оглядывался на эти антрепризы с неизменной улыбкой на губах, казавшейся Оле издевательской, но, наконец, решил прийти на помощь напарнице, хотя и весьма, как думала Олимпиада, неловко.

- О, прошу, не мучайте, пожалуйста, моего сослуживца. Он вчера переел пломбира и теперь страдает начинающейся ангиной.

- Что ж вы, больные, в форт лезете? - проворчал их гид.

- Можно подумать, что, если мы заразимся чумой, крепкий иммунитет нам поможет! - иронизировал Мстислав к вящему неудовольствию собеседника.

Олимпиада оценила пусть и запоздалую заботу Мстислава, но тут же позабыла про него, - мысли еe были заняты совершенно другим. Она соображала, как устроено так, что снаружи в форте ясно просматривается только два этажа, о чем свидетельствуют ряды квадратных окон, опоясывающие крепость, а, передвигаясь внутри, она совершенно точно насчитала этих
этажей три. Этот внешний обман зрения чрезвычайно будоражил её воображение. Если бы Оля превратилась в птицу и воспалила бы над фортом, то увидела бы, что тот имеет очень любопытную конструкцию: к потенциальной угрозе с моря он обращен более высокой стеной - как будто прикрываясь щитом, а более низкой - в тыл, где как раз и был организован причал.

Внутри форт чётко разделен на две зоны - заразное и незаразное отделения, между которыми находится нейтральное помещение, затем во втором этаже устроены «парадные» комнаты и помещения для врачей. В самом низу — машинное отделение, прачечная, баня. Освещение и отопление (электричеством и паром), а также и газ добываются тут же, - особая гордость обитателей форта, которую они не без удовольствия озвучили журналистам.

Парадные комнаты, куда, само собой разумеющееся, также повели гостей, не представляли для Олимпиады никакого интереса. Она откровенно скучала, обводя взглядом скудную и скромную обстановку, которая, должно быть, характеризовала и здешних жителей. Это, конечно, было симпатично и делало честь учёным, но Оля все же мечтала окунуться именно в научную сторону вопроса, а не тратить время на разглядывание интерьеров.

Тем не менее, она послушно скользнула взглядом по портретам, украшавшим стены, и осознала,  что знакома с изображенными на них людьми. Реформаторы и попечители форта, которые вдохнули в форт новую жизнь, - чета Ольденбургских, которых, как показалось Оле, здесь чтили наравне с императорскими Величествами. Евгения Максимильяновна показалась Оле непохожей на себя, а вот бравый Александр Петрович вышел хорошо.

Знал бы Принц, кто проник в стены его детища под весьма любопытной личиной! Оле ее проделка казалась забавной и, если и не аферой века, - то совершенно точно мастерски устроенным спектаклем, и она незаметно улыбалась в свои бутафорские усы, поздравляя себя с собственным успехом. Где-то ей даже казалось, что она поводила за нос старого доброго принца.

Рядом с портретами, в красном углу — святыня форта: старинный образ Св. Александра Невского, с надписью «Защитникам форта Император Александр I».

- Более полувека прошло с тех пор, как затеплилась лампада перед этим образом. Ни разу не пришлось, Слава Богу, защитникам форта встречаться с врагом, вступать в кровавый бой, терять в нем людей. Со временем, как вы видите, боевые защитники уступили место новым борцам — борцам за страждущее человечество, и из их среды пала первая жертва. За упокой ее души теперь кротко теплится свет лампады, - с чувством рассказывал гид, имея в виду гибель своего соратника Турчиновича-Выжникевича. Оля почувствовала, что это было сказано не для позерства и что утрата эта приравнивается к утрате родственника и сопровождается глубокими переживаниями.

Действительно, здесь в замкнутом пространстве, с одним и тем же морским пейзажем, разрываемым криками чаек, в одном и том же антураже, имея лишь короткие и опосредованные сношения с миром, живёт группка людей. Их
более двадцати: фельдшера, служители, конюхи и животноводы, обслуга машинного отделения… Волей-неволей они поставлены в такие условия, когда на маленьком островке им нужно сосуществовать, идти к поставленным целям и сохранять человеческое лицо. Последнее, наверное, самое трудное, - так представлялось Олимпиаде. Одни, таким образом, сроднялись и прикипали друг к другу, другие смирялись и проявляли элементарную любезность.

Странное чувство захлестнуло Олимпиаду: она вспоминала солнечную весну и лето, пахнущее сухой, теплой пылью. За одну секунду она переместилась туда, где, наверное, единственный раз в жизни и так непродолжительно была счастлива. От нее, словно от луковицы, отвалились наросшие за прошедшее десятилетие чешуи, и она снова превратилась в шестнадцатилетнюю девочку, которой казалось, что она все и про всех на свете знает, - хотя на самом деле она была счастлива тогда именно своим незнанием. Оля вспомнила, что в госпитале в Кантоне тоже царила атмосфера приятия и смирения, где, для того, чтобы сотворить благое дело, врачи объединялись друг с другом. Не было никакой конкуренции и желания выбиться, - и молодняк, привлеченный к делу, как-то естественно перенимал это настроение бескорыстного служения.

Молодёжь тогда волновали совершенно иные вещи, нежели карьерные амбиции и кажущаяся нелепой конкуренция. Это был возраст, когда все внимание концентрируется порой в одной маленькой точке, которая представляется эпицентром жизни. Такой точкой был для неё Филипп, - Оля вспомнила, как однажды, проходя мимо ординаторской, случайно стала свидетельницей его омовения после смены. Он стоял, раздевшись до пояса, и с удовольствием покряхтывая, натирался мыльной мочалкой. Оля хотела уйти, но какая-то сила словно приковала её к месту, а её взгляд - к налитым приятной усталостью мышцам и коже, начавшей уже золотиться, потому что с тех пор, как установилось первое тепло, ничего не боявшиеся юноши в минуты отдыха стали скидывать одежду и подставлять свои бока нежному солнышку.

Филипп как раз был одним из тех, кто не боялся ничего, - возможно, это и стало причиной, почему он так рано ушёл из жизни. И уж, конечно, это было причиной, по которой он привлек Олю к себе. Сейчас, десять лет спустя той первой любви, она жалела только об одном, - что не позволила случиться в их истории тому главному моменту, который венчает взаимное притяжение мужчины и женщины.