Беседы с Платоном. Глава шестая. Война и плен

Корабль вошёл в Пирей на рассвете. Аристион стоял на носу и смотрел на знакомые очертания порта: склады, верфи, длинные стены, тянущиеся к Афинам. Всё было как прежде, но что-то изменилось. На причалах толпились женщины в тёмных одеждах, повсюду виднелись повязки — знаки траура. Вместо весёлых криков торговцев слышались причитания и плач.

— Что случилось? — спросил Аристион у первого попавшегося носильщика.

— Война, — ответил тот, не глядя. — Спартанцы у ворот. Идёт бой за Элевсин.

Платон, который всё ещё был слаб после кораблекрушения и жизни у амазонок, опёрся на плечо ученика.

— Нам нужно в Академию, — сказал он. — Узнать, что происходит.

— Я провожу вас, учитель, а потом пойду искать Лику.

— Не торопись, — остановил его Платон. — Сначала надо понять, кто жив, кто мёртв, куда бежать и где прятаться. Война всё меняет.

Они двинулись по дороге в Афины. Вокруг было пусто: поля не обработаны, оливы срублены — спартанцы лишили город продовольствия. У городских ворот стояла стража, проверявшая каждого входящего.

— Ваши имена? — спросил воин в потёртом панцире.

— Платон, сын Аристона, и мой ученик Аристион, сын гончара из Керамика.

— Платон? — воин присмотрелся. — Тот самый философ?

— Тот самый.

— Проходите. Совет вас разыскивает. Говорят, вы знаете, как победить спартанцев.

— Никто этого не знает, — вздохнул Платон. — Но я готов поделиться мыслями.

Они прошли в город. Аристион был поражён: улицы опустели, лавки закрыты, на агоре вместо обычных торговцев — старухи, гадающие на бобах, и раненые солдаты, сидящие на ступенях храмов. В воздухе пахло дымом и кровью.

— Лика! — вырвалось у Аристиона.

Он оставил Платона на попечение знакомого книготорговца и побежал через весь город к дому, где жила Лика. Сердце колотилось так, что перехватывало дыхание.

Он постучал. Никто не открыл. Тогда он толкнул дверь — она была не заперта. Внутри царил беспорядок: разбитые кувшины, опрокинутая мебель, на полу — осколки глиняной статуэтки Афродиты. Лики не было.

— Её хозяин забрал, — раздался голос из соседнего двора.

Аристион обернулся. На пороге стояла старуха, худая, в чёрном платке.

— Когда?

— Три недели назад, когда спартанцы подошли к городу. Он уехал в Сунион, в своё поместье. Говорят, спартанцы не тронут поместья богатых. Они воюют с народом, а не с богачами.

— А Лика? Она тоже уехала?

— Увезли, — старуха сплюнула. — Зачем такую красоту бросать? Старик на неё глаз положил.

Аристион вышел от неё в отчаянии. Он не знал, куда идти. Сунион — это далеко, на южном побережье Аттики, и сейчас, когда спартанцы вокруг, добраться туда почти невозможно.

Он вернулся к Платону, который уже успел переговорить с членами Совета и выглядел встревоженным.

— Дела плохи, — сказал он. — Афиняне потерпели поражение при Коринфе. Спартанцы под командованием Агесилая опустошают Аттику. Они хотят морить нас голодом. Мы должны защищать город.

— Я пойду воевать, — твёрдо сказал Аристион.

— Ты не солдат, — возразил Платон.

— Я грек. И я не позволю спартанцам разрушить мой дом, пока я жив. К тому же, если они захватят Сунион, я не смогу найти Лику.

— Это безрассудство, — вздохнул Платон. — Но я не могу тебя удерживать. Иди, если считаешь нужным. Но пообещай мне, что вернёшься.

— Обещаю.

На следующий день Аристион записался в ополчение. Ему дали копьё, щит и короткий меч. Командиром у него был Аристогитон, старый воин, воевавший ещё с персами. Он учил новобранцев держать строй, не смыкать щиты и не бояться спартанских плащей.

— Они такие же люди, как мы, — говорил Аристогитон. — У них две руки, две ноги и одна голова. Отрубишь голову — они падают. Только их нелегко отрубить. Они тренируются с детства, у них дисциплина железная. Но выносливость у них слабая. Если долго держать строй и не бежать, они устают. Наше преимущество — в манёвре. Мы не можем драться с ними в лоб.

Через десять дней спартанцы подошли к самим стенам Афин. Началась битва. Аристион сражался в составе фаланги у западных ворот. Он впервые видел спартанцев так близко — коренастые, загорелые, в красных плащах, с длинными копьями и круглыми щитами с буквой «Лямбда». Они шли молча, без криков, без труб, только мерный шаг и лязг оружия.

Наши дрогнули. Кто-то побежал, и строй рассыпался. Аристион пытался удержать товарищей, но его самого сбили с ног. Он упал, ударился головой о камень и потерял сознание.

Очнулся он в лагере спартанцев. Руки были связаны за спиной, ноги стянуты верёвкой. Рядом лежали такие же пленные афиняне — человек двадцать, все с окровавленными повязками.

— Пить, — прошептал Аристион.

Никто не ответил.

Через час пришли спартанцы. Они отобрали пленных покрепче, остальных добили на месте. Аристиона поволокли к палатке командира.

— Имя? — спросил военачальник — грузный мужчина с седыми усами, в красном плаще с белой каймой.

— Аристион, сын Менона, из Керамика.

— Что умеешь?

— Я гончар. И ученик Платона.

— Платона? — военачальник поднял бровь. — Тот, кто пишет о справедливости? Насмешил. Справедливость — это когда мы побеждаем. Отведите его в обоз, пусть таскает мешки с зерном.

Аристиона отправили в обоз. Спартанцы не убивали пленников, которые могли работать. Они использовали их как рабов. Кормили плохо — ячменной лепёшкой и водой, — зато понукали палками.

Так Аристион оказался в Спарте.

Спарта встретила его серыми камнями, пылью и запахом пота. Город не имел стен — спартанцы считали, что стены — это их грудь и копья. Вместо храмов — простые алтари, вместо домов — одинаковые убогие хижины. Всё здесь было подчинено одному — войне.

Мужчины с раннего детства проходили аго;гэ — систему воспитания, превращавшую их в безжалостных воинов. В семь лет мальчиков забирали из семьи и помещали в казармы. Их учили терпеть голод, холод, боль. Их заставляли красть еду, чтобы научиться скрытности, но если их ловили — наказывали не за воровство, а за то, что попались. Девушек тоже воспитывали сурово — чтобы рожали сильных детей.

Аристиона поселили вместе с другими военнопленными в бараке за городом. Его обязанность — молоть зерно ручными жерновами от рассвета до заката. Работа была адской: спина болела, руки были стёрты в кровь, но отдыхать не давали.

Однажды к нему подошёл старый илот — раб, родившийся уже в Спарте. Его звали Лако;н.

— Не вздыхай, — сказал он. — Здесь все вздыхают. Мой отец тоже вздыхал. И дед. А я уже не вздыхаю. Привык.

— Как можно привыкнуть к такому? — спросил Аристион.

— А ты не привыкнешь. Ты грек. Илоты не греки. Мы — другое племя. Нас завоевали много лет назад. Мы не помним даже, кем были. А ты помнишь. Тебе будет труднее.

— Ты знаешь дорогу к морю?

— Знаю. Но не скажу. Если меня поймают, убьют. Не сразу, конечно. Сначала будут бить плетьми. Потом бросят в пропасть. У нас тут есть пропасть для беглецов — Кеадас. Туда сбрасывают тех, кто пытался бежать, и детей уродов.

— Уродов?

— Спартанцы проверяют младенцев. Если ребёнок слабый или кривой — в пропасть. Сильные должны рождаться от сильных. Так учат.

Аристион содрогнулся. Он думал, что мир устроен иначе, что есть добро и зло, справедливость и несправедливость. Но здесь эти слова не имели смысла.

Прошёл месяц. Аристион заметно ослаб, но дух его не сломился. Каждую ночь он думал о Лике, о Платоне, об Афинах. Он готовил побег.

Он стал присматриваться к привычкам охраны. Спартанцы менялись у ворот каждые четыре часа. В полночь наступала самая тёмная смена, когда караульные уставали и часто дремали. Аристион подговорил ещё двух пленных — беотийца Дифила и ионийца Главка.

— Сегодня убегаем, — сказал он им шёпотом, когда они вернулись с работы.

— Как? — спросил Главк. — Нас поймают.

— Не поймают, если будем тихими. Я зазубрил камень, чтобы перетереть верёвки. Сделаю это, когда стемнеет.

В полночь Аристион перетёр верёвки. Освободил товарищей. Они вылезли через дыру в задней стене барака — Аристион её потихоньку расширил за неделю. Дальше поползли к ограде. Собаки не лаяли — он подкармливал их последние дни, чтобы привыкли.

За оградой — поле. Аристион знал, что в трёх милях к югу есть лес, а за лесом — берег. Корабли там не ходят, но можно найти рыбацкую лодку.

Они бежали всю ночь. На рассвете в лесу их догнали спартанцы — человек двадцать. Главк споткнулся и упал, его схватили. Аристион и Дифил бросились в разные стороны.

— В ущелье! — крикнул Аристион.

Он добежал до обрыва, увидел торчащий корень и повис на нём. Спартанцы прошли мимо, не заметив. Он просидел под корнями до вечера, а потом двинулся дальше, уже пешком, боясь ступать на открытые места.

Через три дня он вышел к морю. Лодки не было. Но на берегу он увидел старого рыбака, который чинил сети. Рыбак был илотом.

— Отвези меня в Афины, — попросил Аристион.

— Зачем? — удивился рыбак.

— У меня там жена. И учитель. И дом.

Рыбак покачал головой.

— У меня тоже была жена. Спартанцы убили её, когда я попытался бежать. Теперь я живу один. Мне ничего не нужно.

— А мне нужно, — сказал Аристион. — Я отдам тебе всё, что у меня есть. Вот, — он вытащил из-за пазухи маленький амулет — подарок Платона, — серебро.

Рыбак взял амулет, повертел в руках.

— Ладно, — сказал он. — Отвезу. Но только до Эвбеи. Дальше сам.

Они плыли трое суток, прячась от спартанских триер. На Эвбее Аристион нашёл торговое судно, идущее в Пирей. Капитан согласился взять его за небольшую плату — пришлось отдать последние монеты.

Через неделю он был в Афинах.

Город всё так же пах дымом и горем. Но где-то там, в Сунионе, ждала Лика. А здесь, в Академии, ждал Платон. Аристион пошёл сначала к учителю.

Платон сидел в тени платана и писал что-то на восковой табличке. Завидев ученика, он бросил работу и поднялся.

— Ты жив, — сказал он просто.

— Жив, учитель.

— Вижу, что исхудал и оборван. Но жив. Рассказывай.

Аристион сел рядом и поведал о плене, о спартанском укладе, о побеге.

— Они дикари, — закончил он. — У них нет ни искусства, ни поэзии, ни философии. Только война и смерть.

— Не совсем, — возразил Платон. — Они сильны. Их сила — в дисциплине. Мы слабы, потому что любим свободу, а они не знают, что это такое. Поэтому они побеждают на поле боя. Но в истории победит тот, кто создаёт, а не разрушает. Мы создаём философию, драму, ваяние. Они — только могилы.

— Учитель, я должен найти Лику.

— Иди. Я помолюсь богам, чтобы она была жива.

Аристион отправился в Сунион. Дорога была долгой, он шёл пешком, почти без еды, питаясь кореньями и ягодами. На третий день он увидел море и мыс, на котором высился храм Посейдона. Поместье старика находилось у подножия.

Он подошёл к воротам. Они были заперты. Он постучал.

— Кто там? — спросил голос привратника.

— Я ищу Лику.

— Лика умерла.

Аристион похолодел.

— Как?

— Три дня назад. Хозяин застал её с молодым пастухом и приказал высечь. Она не выдержала.

— Где её могила?

— Вон там, за оливками. Но не ходи. Хозяин приказал никого не пускать.

Аристион не послушался. Он перелез через забор, нашёл свежий холмик земли и упал на колени. Он плакал так, что не видел солнца. Он кричал, бил руками землю, пока пальцы не стёрлись в кровь.

— Почему? — шептал он. — Почему я не успел?

Никто не ответил. Только ветер шелестел в оливковых ветвях да кричали чайки над морем.

Вернувшись в Афины, Аристион заперся в своей комнате и не выходил три дня. Платон приходил к нему, но ученик не открывал дверь.

— Оставь его, — сказал старый философ. — Он познаёт страдание. Это тоже часть учения. Страдание делает нас теми, кто мы есть.

Но сам Платон не верил в свои слова. Он сидел у двери и слушал, как юноша плачет, и плакал вместе с ним — тихо, по-стариковски, беззвучно.

Война продолжалась. Но для Аристиона наступила ещё более страшная война — с самим собой. И он не знал, победит ли в ней.