Меня воспитала ты. Помни, от кого идёт род

Мы спорим с матерью. В который раз. Я пытаюсь объяснить, что не могу приехать на дачу, потому что у меня работа. Она говорит: «Ты просто не хочешь». Я говорю: «Хочу, но не могу». Она не слышит.

Потом разговор переходит на детей. На моих детей. На её внуков.

— Они совершенно не умеют себя вести, — говорит она. — Ты их разбаловала. Ни уважения, ни благодарности.

Я молчу. Потому что знаю: если скажу, начнётся скандал. Но внутри всё кипит.

— Их воспитала я, — говорю я наконец. — Как умела. Как сама была воспитана.

Она смотрит на меня. Потом выдыхает и произносит то, что я слышу с детства:

— Ты — вылитый отец. Такой же. Ты даже не представляешь, каким он был.

В груди что-то дёрнулось. Влево. Потом вправо. Как будто кто-то толкнул качели.

Я замираю. Потому что она говорит не о том отце, которого я помню иногда добрым, иногда далёким. Я не знаю отца таким, каким встретила его мама. Только из её историй. Я видела только его поглощённого болезнью. Алкоголизмом. И почти не помню его трезвым.

Трезвость — это минуты его борьбы с недугом. Моменты, когда он бросал пить и ходил взвинченный, злой, погружённый в себя. Он не бил, не кричал. Он молчал. И это молчание было страшнее любых слов.

Она говорит о другом отце. О том, в алкогольном опьянении. Злом, неуправляемом. О том, кто воровал деньги из её кошелька. Кто позорил её перед соседями. Кого я должна была ненавидеть. И не хочу помнить.

— Ты хуже его, — добавляет она. — Потому что он был умный. Интересный. Он столько мог. А ты? Ты — никто.

Иногда я вижу его черты в себе. В своём упрямстве. В своей злости, которую с трудом сдерживаю. В сыне — тоже. Я смотрю на мальчика и пугаюсь. В эти минуты я вспоминаю, что где-то в глубине души отец был другим. Истинным. Таким, каким он мог бы быть, если бы не болезнь. Но я его таким не знала.

Маятник качнулся. И он будет качаться всю жизнь.

Отец — то демон во плоти, то недостижимый идеал. Я выросла между этими полюсами. Между «ты ничтожество, хуже отца в его худшие дни» и «ты никогда не достигнешь его высот, потому что он был гений, а ты — нет».

Я не знала, кем он был на самом деле. Я знала только то, что говорила мать. А она говорила то одно, то другое. В зависимости от настроения. От дня. От того, что ей было нужно в этот момент — унизить меня или возвысить себя через него.

Я выросла с этим маятником. Он качается во мне до сих пор. В минуты сомнений я слышу: «Ты плохая. Ты как отец. Ты не сможешь». В минуты, когда я пытаюсь поверить в себя: «Ты никогда не станешь таким, как он. Он был особенным. А ты — нет».

Я не знаю, каким он был. Я не хочу знать. Я хочу забыть ту его часть, которую мать любила вспоминать, когда хотела сделать мне больно. Но я не могу забыть. Потому что этот маятник внутри меня. Он качается. И будет качаться, пока я не остановлю его.

Я вижу этот паттерн. И вижу, откуда он.

Мать сама жила на этих качелях. Она ненавидела отца за то, что он с ней сделал. Но она же и возвеличивала его, когда хотела показать мне, какой я должна быть. Или какой я никогда не стану.

Она передала мне этот маятник. Не со зла. Она просто не знала, как по-другому. Сама так жила. Сама так выживала.

А теперь главный вопрос, который не даёт мне покоя: я передаю это дальше?

Я смотрю на своих детей. Они пока не слышат этот маятник. Они не знают, что можно быть то демоном, то идеалом. Они просто знают, что папа — это папа. Мама — это мама. Несовершенные, но свои.

Но что-то всё равно доносится до них. Я это вижу. Иногда, когда я срываюсь, когда говорю «надо», когда не могу расслабиться — они смотрят на меня. И я не знаю, что они видят. Видят ли они мою тревогу? Чувствуют ли моё напряжение? Слышат ли маятник, который качается во мне?

Наверное, да. Как иначе? Дети впитывают не то, что мы им говорим. Они впитывают то, как мы живём. Как дышим. Как просыпаемся. Как засыпаем.

Я не знаю, сколько я им передала. Может, всё. Может, половину. Может, самую малость. Но я надеюсь, что меньше. Я надеюсь, что моя работа над собой — мои попытки остановиться, сказать «нет», разрешить себе ошибаться — дают им другой пример. Не идеальный. Но другой.

Я учусь замечать. Когда маятник начинает качаться, я замираю. Я говорю себе: «Это не ты. Это голос матери. Это её качели. Тебе не обязательно на них стоять».

Не всегда получается. Чаще — нет. Но я пытаюсь.

Я не хочу, чтобы мои дети жили с этим маятником. Я хочу, чтобы они знали: можно не качаться. Можно стоять на земле. Можно быть просто собой. Не демоном. Не идеалом. Просто человеком.

Мать не знает об этом. Мы не говорим о таких вещах. Она спросит: «Ты что, меня в чём-то обвиняешь?» Я скажу: «Нет». И замолчу. Потому что объяснять слишком долго. И слишком больно.

Но в этом тексте я могу сказать. Я не обвиняю. Я констатирую. Ты передала мне маятник. Ты научила меня, что можно быть то хуже, то лучше. То никем, то недостижимым идеалом. Ты не хотела. Ты просто не знала, как по-другому. Сама так жила.

Я не хочу быть как ты. Я хочу остановить маятник. Поставить его на землю. И уйти.

Меня воспитала ты. Помни, откуда идёт род. Но теперь я выбираю, что оставить, а что — отдать.

Я оставляю любовь. Я отдаю качели. Демона. Идеала. Вечные «ты хуже» и «ты никогда не станешь».

Иногда качели ещё качаются. Но я замечаю это. И этого пока достаточно.

Не сразу. Не целиком. Но я пробую.

Ради себя. Ради них.