Письмо из блиндажа

Фронт, 1943 год.

В сыром блиндаже, где пахло землёй и металлом, батядед при свете керосиновой лампы склонился над листком бумаги. Пальцы, загрубевшие от работы и войны, осторожно держали карандаш. Он писал медленно, тщательно выводя каждую букву — так, как учил нас с братом Петькой писать ещё до войны.

«Дорогие мои, Ваня и Петька!

Пишу вам из блиндажа — тут тесновато, но сухо и тепло. Слышите, как вдалеке грохочет? Это наши бьют по фашистам. Скоро погоним их прочь с нашей земли.

Как вы там? Держитесь, ребята. Я знаю, вам нелегко, но вы — мои внуки, а мы, [фамилия рода], никогда не сгибались. Береги брата, Ваня. Ты теперь за старшего.

Петька, помню, как ты боялся темноты. Теперь ты, наверно, уже совсем взрослый стал. Не бойся ничего — страх только мешает. Думайте о хорошем: о весне, о цветах, о том, как будем вместе рыбу ловить, когда я вернусь.

Ваня, помни, чему я тебя учил: работа лечит, а правда — спасает. Работайте, помогайте людям, не давайте горю вас сломить. И друг друга берегите — родство крепче стали.

У нас тут весна тоже наступает: где;то уже трава пробивается сквозь землю, птицы возвращаются. Значит, и победа ближе.

Скоро напишу ещё. А пока — целуем вас крепко. Ждите. Я вернусь. Обязательно вернусь.

Ваш батядед.
15 мая 1943 года».

Он сложил листок треугольником, аккуратно подровнял края. Рядом, на ящике, лежал небольшой свёрток — в нём были две деревянные игрушки, которые он вырезал вечерами: лошадка для Петьки и кораблик для меня.

— Передашь, — сказал он связному, который заходил проверить связь. — В деревню Берёзовку. Мальчикам — Ивану и Петру.
— Будет сделано, — кивнул тот. — Письмо дойдёт, не сомневайтесь.

…

Мы с Петькой получили письмо через три недели. Почтальон, дядя Гриша, протянул нам потрёпанный треугольник и вздохнул:
— От деда вашего. Жив, здоров, пишет.

Петька схватил листок, развернул, начал читать вслух — он уже научился хорошо читать за эти месяцы. Голос его дрожал, но он старался не выдать волнения. Когда дочитал до конца, глаза у него блестели.

— Он вернётся, Вань! Он же сам пишет — вернётся!
— Вернётся, — подтвердил я, хотя в груди что;то сжималось. — Обязательно вернётся.

Мы развернули свёрток. Петька тут же схватил лошадку, провёл пальцем по гладкой поверхности:
— Смотри, Вань, он её сам вырезал! В окопах, под пулями…
— Да, — я покрутил в руках кораблик. — И думал о нас.

С тех пор мы читали письмо каждый вечер. Я учил Петьку разбирать почерк батядеда, запоминать его слова. Мы повторяли их, как заклинание: «Работа лечит, а правда спасает», «Друг друга берегите», «Я вернусь».

Однажды Петька сказал:
— Давай напишем ему ответ. Расскажем, как мы чинили крышу, как посадили картошку, как я научился колоть дрова.
— Давай, — согласился я. — Напишем, что ждём. И что держимся. И что помним каждое его слово.

Мы писали долго, старательно выводя буквы — так же, как он когда;то учил нас. Петька даже нарисовал картинку: наш дом, яблони во дворе и нас троих — рядом, вместе.

Когда письмо ушло, Петька вздохнул:
— Теперь он точно вернётся. Потому что знает: мы его ждём.
— Да, — улыбнулся я. — Ждут — всегда дождутся.

И мы ждали. Каждый день. С верой, с надеждой, с памятью о его словах. Потому что батядед не мог нас подвести. Он обещал вернуться — а свои обещания он всегда держал.