Ноша. Глава 6

Глава 6. Сердце Буяна

Доски моста под сапогами Игната кончились так же внезапно, как и туман. И сразу навалилась ночь. Небо, и без того свинцовое, окончательно почернело, но не принесло звезд. Вместо них в вышине плыли клочья тумана, похожие на жирных, ленивых рыб.

Ноги утонули в мягком, пружинистом мху. В голове гудело. Два глотка из чаши перевозчика работали внутри него, как серая моль: они выедали края мыслей, превращая недавние видения в рваные лоскуты дурно рассказанной сказки.

— Значит... пришел, — пробормотал Игнат, потирая виски.

Его зашатало. Котел на голове вдруг стал невыносимо легким, будто внутри него образовалась пустота. Раз. Два... На «три» счета не хватило — мысль сорвалась.

Игнат не помнил, когда ел последний раз. Может, до острова. Может, никогда. Голод к этому моменту уже не просто мешал — он начал думать за него. Он грыз Игната изнутри, сначала тихо, потом нагло. Любая мысль теперь заканчивалась едой. Любой запах превращался в хлебный, каждая тёмная яма в земле — в миску с кашей. Даже собственное дыхание казалось тёплым и мучным.

— Михей?.. — позвал он, и собственный голос показался ему хрустящим, как корочка запеченного гуся.

Тишина.

Невдалеке померещился огонек.

Игнат замер, боясь, что это очередная шутка острова, но огонек не исчез. Он побрел на свет, высоко поднимая ноги; мох налипал на подошвы тяжелыми сырыми ошметками. Казалось, земля под ним обрела плоть — рыхлую, остывающую, не желающую, чтобы по ней ходили. Каждый шаг давался с трудом, котел на голове то и дело соскальзывал на глаза, отсекая и без того скудный обзор.

Расстояние на острове мерилось не верстами, а усилиями. Но в какой-то момент свет впереди вспыхнул отчетливее, обнажив изломанный рельеф земли, и Игнат оказался у камня. Валун был огромный, плоский, покрытый серым лишайником и какими-то знаками, в которs[ угадывались то ли руны, то ли просто трещины, вырезанные временем на его спине. А на вершине в небольшом углублении, словно в раскрытой ладони, лежало гнездо.

Оно было свито из всего, что Буян когда-либо насобирал: сухие ветки, переплетённые с обрывками лент, мотки ниток, пуговицы, клочья шерсти, человеческие волосы — светлые и тёмные, спутанные в единый тугой кокон. В самом центре гнезда лежало яйцо. Тёплое, ярко светящееся, с тонкими красными прожилками, словно само Сердце Буяна, внутри которого пульсировала кровь.

Игнат подошёл еще ближе и только тогда заметил, что он здесь не один. С другой стороны у гнезда сидел человек. Сначала — просто силуэт. Потом — лицо.

— Долго идёшь, — сказало лицо.

Голос был спокойный, без удивления. Игнат ответил не сразу.

— Михей?

— А ты кого хотел увидеть?

Игнат сел рядом.

— Давно здесь? — спросил он.

Михей чуть пожал плечами.

Игнат посмотрел на гнездо.

— Значит, ты тоже делал выбор?

— Делал.

— И?

Михей усмехнулся:

— И теперь сижу тут с тобой.

Игнат кивнул.

— Опять тишина, — тихо сказал Михей. — Как в подполе, где молоко в крынках стоит. Помнишь, как оно... холодное, с пенкой?

— Помню, — хрипло отозвался Игнат, чувствуя, как живот сводит спазмом. — Ты бы помалкивал про молоко-то.

— Да я просто... — Михей поднял голову к черному небу. — Вот думаю. К чему всё это? Мы идем, спорим, боимся. А ради чего? Если в конце — только этот серый камень и туман? Зачем вообще человеку всё это помнить, если память только жжет?

Игнат посмотрел на спутника. Голод на мгновение отступил, уступив место странной, холодной ясности. Он залез в карман и выудил сморщенную твердую горошину.

— Во всем должен быть порядок, Михей. Даже здесь, — вдруг сказал Игнат, разглядывая зерно на ладони. — Люди часто думают, что они — центр всего сущего. А на деле мир совсем по-другому скроен.

Михей нахмурился, глядя на горошину.

— И как же он скроен?

— Просто. Гляди. — Игнат указал на светящееся яйцо в гнезде. — Это — Солнце. И оно нам светит. Оно великое, оно — корень. А вот эта горошина — земля наша. И крутится она вокруг него, и никуда ей не деться, потому что таков закон. Пока она кружится — жизнь идет. Перестанет — и всё застынет, превратится в прах и холод.

Михей медленно перевел взгляд на Сердце Буяна. В его глазах промелькнуло странное узнавание, будто он всегда это знал, но забыл.

— И мы так же? Кружим?

— И мы так же. Весь этот остров, весь этот туман — мы все вокруг чего-то главного ходим. И пока мы этот закон соблюдаем, мы еще существуем.

Игнат поднялся и осторожно положил горошину в гнездо, с самого края.

— Пусть и здесь так будет. Сердце — Буяну, а горошина — нам. Пусть закон соблюдается.

Как только горошина коснулась дна гнезда, камень едва слышно вздрогнул. Над их головами вековая мгла острова начала истончаться. Свинцовые тучи поползли в стороны, обнажая бездонную, густую просинь.

И в этой глубине проступили звезды. Крупные, яркие, они не просто светили — они словно подтверждали слова Игната, выстраиваясь в вечный, нерушимый порядок.

— Гляди-ка, — прошептал Михей, и в его глазах отразилось небо. — Прояснилось... И правда, светят. Значит, не зря крутимся?

Голод у Игната не исчез, но стал каким-то тихим. Котел перестал давить на темя.

— Ложись спать, Михей. Ночь нам дана длинная, а завтра... завтра земля докрутится до рассвета.

Они устроились у подножия валуна, спина к спине.

— Страшно, — сказал Михей.

— Страшно, — ответил Игнат. — Но утром пойдём дальше.

Михей усмехнулся:

— Куда ж мы денемся.

— Спокойно спи, — сказал Игнат, закрывая глаза. — Я здесь. А пока я здесь — всё на своих местах.

Больше они не разговаривали. Впервые за долгое время запах гари и тины сменился покоем и далеким чистым светом. Ночь никуда не спешила, и сон пришел быстро.

Звёзды мигнули — и погасли одна за другой.