Сокол у портала -7. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА

ГЛАВА 7

У них нет таланта к самоуправлению, но они прекрасные бойцы, когда ими командуют белые офицеры.


ИЗ РУКОПИСИ Н:
Послание пришло за день до Рождества. Простая записка от одного из каирских торговцев древностями, в которой говорилось, что у него есть подарок, который его просили найти, и Рамзес не придал бы этому значения, если бы письмо адресовалось матушке. Однако посыльный настаивал на том, чтобы передать сообщение лично Рамзесу в руки, и заявил, что ему приказано дождаться ответа.
Рамзес нацарапал несколько слов на обороте записки и отправился искать Нефрет.
Он не знал, как они с матушкой уговорили, запугали или подкупили Эмерсона, чтобы тот прекратил раскопки на несколько дней; он подозревал, что Нефрет нарисовала жалкую картину страдающего, сжимающего зубы Рамзеса, скрывающего обе сломанные ноги и несколько треснувших рёбер. Однако на самом деле им просто требовалось время, чтобы подготовиться к сентиментальному английскому Рождеству. Загадочные свёртки заполнили каждый шкаф и каждый ящичек, из кухни доносился запах специй, и женщины вдвоём развесили фонари, ленты, пальмовые ветви и другие безвкусные украшения по всему дому. Он нашёл Нефрет во дворе, где, неуверенно взгромоздившись на верхушку длинной лестницы, она привязывала зелёные ветки к одной из арок.
– Где, чёрт побери, ты это раздобыла? – удивлённо спросил он. Омела в Египте не росла.
Он придерживал лестницу, пока Нефрет спускалась вниз.
– В Германии. Ягоды опадали, поэтому я прикрепила их булавками. Знаменательно, согласен? –  Встав на цыпочки, она наклонила его голову и поцеловала в губы. (204)
Как правило, ему удавалось избегать её щедрых, мучительных, сестринских поцелуев. На этот раз Нефрет действовала настолько быстро, что у него не осталось времени ни пошевелиться, ни даже повернуть голову. Зная, что для неё этот жест ничего не значит, он сделал всё возможное, чтобы не ответить, но когда она отстранилась, в её глазах было недоумение, а щёки немного порозовели.
– Эстетически и с точки зрения садоводства ему кое-чего не хватает, – ответил Рамзес, взглянув на засохшие листья и почерневшие ягоды. – Но, полагаю, важна сама мысль. Если ты уже закончила изображать маленькую женщину (205), отойдём туда, где матушка нас не услышит. Я должен тебе кое-что сказать.
Она быстро пришла к тому же выводу, что и он. Румянец на её щеках стал еще ярче, а глаза заискрились возбуждением.
– Правильно ли я понимаю, что ты не просил Аслими найти редкую, красивую и очень дорогую древность в качестве рождественского подарка для меня или тёти Амелии?
– А должен был, да? –  Морщинистый шарик отскочил от его головы и упал на пол.
– Не глупи. Это свидание на стороне! Когда?
– Я отправил ответ с сообщением, что приду немедленно.
– Не один.
– Нет ни малейшего риска.
– Тогда нет и причин, по которым я не могу пойти вместе с тобой. Идём к профессору. – Она взяла его за руку и потащила к лестнице.
Эмерсон сидел кабинете и работал над своими записями. Когда Нефрет без стука ворвалась в комнату, он поморщился. После объяснений взгляд стал грозным и хмурым.
К тому времени Рамзес уже знал, что ему не удастся избавиться от Нефрет. И проблема заключалась в том, чтобы удержать отца от их сопровождения. Если то, что он подозревал, было правдой, присутствие Нефрет станет отличным камуфляжем и не отпугнёт собеседника, но Эмерсон – другое дело. Он выделялся на суке, как лев в стаде оленей, и у Вардани не было причин доверять ему.
– Что заставляет тебя думать, что известие пришло от Вардани? – требовательно спросил Эмерсон. – Аслими был одним из торговцев, которых мы допрашивали по поводу подделки.
– Зачем Аслими такие окольные пути? Вардани обещал сообщить мне, если  что-нибудь узнает; ему придётся сделать это тайным образом, а безобидное посещение сука среди бела дня  вряд ли вызовет подозрения.
– И ещё меньше шансов вызвать подозрения, если я буду с Рамзесом, – добавила Нефрет.
Эмерсон уступил, но настоял на том, чтобы они взяли с собой двух рабочих. Рамзес не возражал: египтяне были не столь заметны, как его отец, и он мог приказать им держаться на расстоянии.
– Попытайтесь вернуться до того, как мать заметит ваше отсутствие, – вздохнул Эмерсон. – Если она спросит, я скажу ей, куда вы ушли; как я, возможно, уже упоминал ранее, абсолютная откровенность в отношениях между мужем и женой – единственная возможная основа для успешного брака, но…
– Мы понимаем. –  Нефрет поцеловала его в щеку и убежала – как она утверждала, за шляпой.
– Присмотри за ней, – пробормотал Эмерсон.
– Да, сэр.
Нефрет выглядела на удивление скромно: шляпа с цветочной отделкой, длинное льняное пальто, безупречные белые перчатки и слипперы с легкомысленными бантами. Когда они шли по пыльной, усаженной деревьями дороге к станции, она взяла его за руку и придвинулась ближе. Он уменьшил свои шаги, чтобы идти вровень с ней.
– Спасибо, мой мальчик.
– За что?
– За то, что позволил мне пойти. Без всяких аргументов!
– Только не вытаскивай нож без необходимости.
– Нож? Какой нож?
Он повернул голову и посмотрел на неё. Нефрет ухмыльнулась.
– Да, сэр. И как ты определишь «необходимость»?
Рамзес сделал вид, что обдумывает вопрос.
– Я истекаю кровью у твоих ног, а кто-то хватает тебя обеими руками за шею.
– О, хорошо. Я справлюсь с этим.
Он настороженно смотрел и крепко держал её за руку, пока они шли по многолюдным улицам сука. Хасану и Саиду приказали держаться подальше и не заходить в лавку. Аслими был занят с покупателем, которому  пытался продать явно поддельный амулет. Он резко вздрогнул и побледнел, когда увидел их. Это не было доказательством чего-либо конкретного, кроме того, что Аслими был жалким, ничтожным трусом и грязным заговорщиком.
Бедный проходимец был настолько ошеломлён, что Рамзесу пришлось вести разговор за двоих:
– Тот предмет, который вы нашли... А, он у вас в кабинете? Мы просто зайдём туда и подождём, пока вы не закончите с этим джентльменом. У вас полно времени. Мы никуда не спешим.
Вардани сидел за столом Аслими, скрестив ноги на стуле. Поднявшись, он поклонился Нефрет и кивнул Рамзесу.
– Закрой дверь, пожалуйста. Добро пожаловать, мисс Форт. Я не ожидал вас, но рад наконец-то встретиться с вами.
– Ты подслушивал у двери, – сказал Рамзес, задвигая засов.
– Подглядывал в замочную скважину, – поправил Вардани, сверкнув белыми зубами. На нём была европейская одежда и очки в стальной оправе; бороду и волосы покрывала пыльная седина. Он осмотрел Нефрет с интересом, граничившим с дерзостью, но не переступил черту и жестом указал ей на стул. – Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Форт. С твоей стороны очень умно привести её, мой друг; я должен был предложить это сам. Ни один джентльмен не позволит даме сопровождать его, если предвидит возможное жестокое обращение.
Нефрет с грохотом уселась на стул.
– Я могу быть не менее жестокой, как Рамзес, мистер Вардани, и это я настояла на том, чтобы сопровождать его. У вас есть новости для нас?
– Лучшая из новостей – то, что их нет, – ответил Вардани. Он достал тяжёлый серебряный портсигар и протянул его Рамзесу, который занял позицию за стулом Нефрет. Вардани и в голову не пришло бы предложить сигарету женщине. Рамзес с искренним весельем наблюдал, как Нефрет выдёргивает сигарету из портсигара.
– Спасибо, – кивнула она.
– Не за что, – отозвался Вардани, мгновенно оправившись и ничуть не потеряв самообладание. – Надеюсь, ты простишь меня, если я не предложу тебе кофе. Я бы предпочёл не задерживаться; Аслими вроде бы один из нас, но он такой трус, что способен предать меня из чистой истерии.
– Хорошо, что ты рискнул приехать сюда, – произнёс Рамзес.
Вардани ухмыльнулся и аккуратно убрал крошки табака с нижней губы.
– Могу ли я позволить тебе превзойти меня в смелости? В прошлый раз ты рискнул. И, я уверен, знал, насколько сильно. А теперь слушай. У меня есть связи во всех уголках этого города и в любой сфере деятельности. Фальсификаторы древностей существовали всегда; я знаю и их имена, и их места работы — как и ты. Ни один из них не может быть тем человеком, который тебе нужен. Ни один торговец в этом городе или в Луксоре не занимался предметами, принадлежавшими вашему реису. Большинство из них знают Давида в лицо, все знают его по имени. Никто не покупал у него древности. Я бы не говорил так, если бы это не было правдой.
 – Я верю тебе, – ответил Рамзес.
 Вардани был отнюдь не так спокоен, как пытался изобразить. Он продолжал бросать взгляды на дверь.
– Что ж, вот тебе мой рождественский подарок, согласен? Ваш фальсификатор – не Давид. Он не египтянин. Он один из вас – сахиб (206). – Его верхняя губа скривилась, когда он произнёс это слово, и лицо полностью изменилось: из-под маски обаяния выглянула безжалостность. – Ну, вот и всё. Если я узнаю больше, то найду способ сообщить.
 Это было прощание. Нефрет встала и протянула ему руку.
– Спасибо. Если я могу что-нибудь сделать взамен...
 Он взял её за руку и, отодвинув манжету перчатки, прижался губами к  запястью. Интимный жест был ещё одним испытанием; как непослушный ребенок, он пытался понять, как далеко может зайти, не вызывая гневной реакции.
Не очень далеко, подумал Рамзес.
 Ответ Нефрет был идеальным – тихий смешок и заметная пауза, прежде чем она вырвала свою руку из его хватки. Вардани одобрительно ухмыльнулся.
 – Ещё кое-что. Это не имеет ничего общего с вашим делом, но может представлять интерес. Я предлагаю сведения в качестве ещё одного подарка очаровательной даме. Ходят слухи, что один из вас вложил большие средства в ту деятельность, о которой мы говорили. Он инглизи, но никто не знает его имени.
– Ясно.
– Я уверен, что ты понял. Я выйду там, через заднюю дверь. Вы подождёте две минуты, а затем отопрёте парадный вход. И я думаю, – очередной проблеск белозубой улыбки, – было бы хорошо купить что-нибудь у бедного Аслими, так ведь? 
– Придётся что-нибудь купить, – вздохнула Нефрет, когда занавеска в задней части комнаты встала на место, – на случай, если тётя Амелия спросит, зачем мы ездили в Каир.
– Я думал, ты осознала тщетность попыток скрывать что-либо от матушки. Однако, пока мы здесь, я с таким же успехом могу посмотреть, есть ли у Аслими что-нибудь редкое, красивое и очень дорогое.
 Когда они вышли из задней комнаты, Аслими вздрогнул и взвизгнул. Рамзес заметил, что его ногти обгрызены до самых пальцев. Но перспектива продажи оживила его, и к тому времени, когда они ушли со своими покупками – ни одна из которых не соответствовала критериям Нефрет – он стал гораздо счастливее.
 – Ты действительно поверил ему? – спросила Нефрет. – Или просто проявил вежливость?
 – Нет, я ему верю. Вот же фигляр!
 – А мне он нравится.
 – И мне тоже. Полагаю, ты поняла суть случайного заключительного комментария.
 – Он имел в виду торговлю наркотиками?
 – Да.
 – Значит, он таким образом намекнул, что ты должен ему ответную услугу. Другими словами, заплатить.
 – Ты быстро соображаешь.
 – Я всегда быстро соображаю. – Нефрет взяла его за руку и слегка подпрыгнула, напомнив Рамзесу, что тот слишком быстро набирает темп. Ему не терпелось выбраться из сука. Толпа заставляла его нервничать, особенно когда рядом шагала Нефрет.
– Простая деловая сделка, – весело продолжила она. – Сведения в обмен на сведения.
– Ему нужно больше, чем сведения, – задумчиво ответил Рамзес. – Он не может предъявить обвинение англичанину; в этом случае оно будет проигнорировано или отклонено. Однако он знает, что с обвинением могу выступить я, и меня будет трудно игнорировать, если я заручусь поддержкой отца. А так и будет, вне всякого сомнения.
– Меня просто выворачивает наизнанку при мысли, что англичанин вовлечён в такую ;;грязную торговлю.
– Моя дорогая девочка, мораль не имеет ничего общего с бизнесом. Торговля опиумом сделала многих честных британских купцов богатыми. Мы даже вели войну, чтобы навязать эту мерзость китайцам (207).
– Я знаю. Разве не было бы замечательно, если бы злодеем оказался Перси?
– Боюсь, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Он рассмеялся, и она тоже; но в её голосе прозвучала нотка, которая заставила его спросить: – Он тебя раздражает?
– Не нужно изображать из себя брата и защитника. Если он меня разозлит, я с ним разберусь.
Это был ответ? Он так не думал.
Нефрет оглянулась через плечо и приглашающе махнула рукой. Два охранника, осторожно шагавшие позади, поспешили присоединиться к ним. Это была красивая семья; у Хасана, сына Дауда, были те же нежные карие глаза и широкая улыбка, что и у отца. Взяв пакеты у Нефрет, он спросил:
– Вы нашли хороший подарок для Ситт Хаким?
– Я думаю, он ей понравится, – сказала Нефрет.



Эмерсон утверждал, что никогда не соглашался присутствовать на балу в «Шепарде» в тот вечер. Он не соглашался – напрямую – но несколькими днями ранее я сообщила ему о танцевальном вечере, и муж не заявлял мне, что не приедет. Эмерсон воззвал к Сайрусу, но не получил ни малейшей помощи с его стороны. Сайрус обожал общество и с нетерпением ждал возможности вывести в свет свою жену.
Бал начинался не раньше полуночи, но мы планировали заранее поужинать в отеле. Вечерний наряд был de rigueur (208). Эмерсон смирился, хотя ему это не нравилось и никогда не понравится. На сей раз он облачился в жёсткую рубашку и всё прочее с минимумом ворчания и с обычной помощью с моей стороны. Затем он услужливо помог мне застегнуть платье и перчатки. Ни у кого из нас нет личного помощника, хотя должна признать, что Эмерсону он бы не помешал – хотя бы для того, чтобы найти предметы одежды, которые мой супруг теряет или отправляет пинком под кровать, и пришить пуговицы, которые отрываются от рубашки из-за его резкой и стремительной манеры избавляться от этого предмета, и выгладить костюмы и бельё, которые он оставляет лежать на полу, и заштопать дырки, прожжённые искрами из трубки, и отчистить кровь, которая слишком часто пятнает его одежду, und so weiter, ad infinitum (209), так сказать.
Как я уже упоминала (до того, как меня отвлекла понятная досада жены), ни Эмерсон, ни я не получали удовольствия, когда нас обслуживали другие — если не считать нас самих. Когда Эмерсон встаёт на колени у моих ног, чтобы зашнуровать мне ботинки, когда я чувствую, как его пальцы легко скользят по моей спине, расстёгивая пуговицы платья... Но, возможно, лучше больше ничего не говорить. Любая чувствительная женщина поймёт, почему я никогда не променяю внимание Эмерсона на более эффективную, но гораздо менее интересную помощь горничной. Фатима и её подчинённые – большинство из которых связаны с ней кровью или браком – выполняли основную часть ремонта, уборки и стирки для всей семьи и работали бы ещё больше, если бы мы позволили им.
Завершив приготовления, я направилась посмотреть, не нужна ли Нефрет моя помощь, но обнаружила, что она уже одета. Фатима возилась с волосами, а одна из падчериц Фатимы, дочь второй жены покойного мужа, стояла рядом и внимательно наблюдала. Элия была хорошенькой девушкой, которой едва исполнилось четырнадцать, и стремилась занять должность служанки Нефрет, которой безмерно восхищалась. Нефрет была заинтересована в таком внимании не больше, чем я, но не хотела обескураживать девушку, которая была умной, амбициозной и училась в школе под нашим покровительством.
– Я не хочу торопить тебя, дорогая, но другие ждут, – улыбнулась я яркому лицу, отражённому в зеркале.
– Я готова. –  Нефрет выскочила из-за туалетного столика. – За исключением накидки... О, спасибо, Элия. Не говори мне, что Рамзес ждёт, тётя Амелия, он никогда не приходит вовремя.
Однако он вышел из своей комнаты в тот же момент, как мы покинули комнату Нефрет. Я поправила ему галстук и смахнула с рукава несколько кошачьих волосков, что он позволил со своим обычным отсутствием какой-либо реакции. Затем мы торжественно проследовали к нашим экипажам и направились в отель.
Мне говорили, что «Шепард» больше не считается самым фешенебельным отелем города. Юные представители фешенебельного общества предпочитали «Семирамиду» или «Савой». Что ж, что ни делается — всё к лучшему, так как мы вряд ли встретим какое-либо из этих глупых существ в «Шепарде». Моё собственное чувство юмора получило высокую оценку, и я не возражаю против милых шуточек, но некоторые трюки, которые разыгрывали эти «принадлежащие к высшему классу»  чиновники и офицеры, опозорили бы даже школьника. Один из самых безобидных их фокусов — похищение красивых статуй нубийских девушек, стоявших у подножия большой лестницы, и подкладывание их в кровати постояльцев. Они любили разыгрывать других людей, особенно тех, чьи акцент, образование, национальность и общественное положение отличались от их собственных.
Со времени моего первого визита «Шепард» сильно изменился – по сути, его полностью перестроили – но остался частью истории Каира, богатой памятью о великих и печально известных, со многими из которых — как великими, так и печально известными — я была лично знакома. Каждая часть великолепного сооружения хранила восхитительные воспоминания: анфилада комнат на третьем этаже, где таинственный мистер Шелмадин корчился в конвульсиях на ковре гостиной после того, как рассказал нам о тайной гробнице королевы Тетишери (210); великолепный вестибюль с колоннами-лотосами, выкрашенными в абрикосовые, рыжие и бирюзовые оттенки, где Эмерсон вырвал меня из рук похитителя в маске (211); тёмные альковы и мягкие диваны мавританского зала, где Нефрет провела без присмотра четверть часа с дерзким и беспринципным сэром Эдвардом Вашингтоном (212)...
Я не сильно преувеличиваю, когда говорю, что знаю всех важных людей в Каире. Многие из них мне не нравились, но я знала их всех. Для европейцев, которые жили здесь или возвращались каждую зиму, Каир обладал чертами провинциальной деревни с ограниченным кругозором. Различные общественные круги пересекались, но не совпадали, а социальные слои были такими же жёсткими, как и любая кастовая система. Офицеры египетской армии принадлежали к более низкому слою, чем офицеры британской оккупационной армии, и оба стояли ниже, чем сотрудники Британского агентства (213). Ревность, злобные сплетни, различные клики и борьба за продвижение по службе и престиж – всё это было совершенно нелепо для тех из нас, кто не был скован общепринятыми рамками и просто чувствовал себя счастливым, живя в Египте.
За пределами всех кругов – где-то во тьме внешней (214) – находились египтяне, которым, по сути, и принадлежала эта страна.
Мы отлично поужинали и выпили много шампанского, а затем пошли в бальный зал. Я очень люблю терпсихорианское искусство (215); после того, как я протанцевала с Сайрусом и Эмерсоном, Рамзес послушно провёл меня по комнате, почтительно усадил в кресло и исчез. Не успел он это сделать, как подошёл джентльмен и попросил разрешения представиться.
– Я бы обратился к вашему мужу с просьбой  выполнить эту обязанность, – объяснил он, – но нигде его не вижу. Меня зовут Расселл, миссис Эмерсон. Томас Расселл.
Я чрезвычайно заинтересовалась. Мистер Томас Расселл в то время был главой полиции Александрии, и я слышала, что его описывали, как образцового офицера. Я сказала ему об этом, добавив, что мои многочисленные встречи с полицейскими Каира не позволили мне составить высокого мнения об этой группе людей.
– И я понимаю, по какой причине, – вежливо ответил Расселл. – Я давно и с нетерпением жду возможности познакомиться с вами, миссис Эмерсон, так как и у вас, и у вашей семьи имеется серьёзная репутация в вопросах поимки преступников. Меня переводят в Каир на должность помощника комиссара, и надеюсь, что в конечном итоге заслужу ваше одобрение, в отличие от некоторых моих коллег.
Я поздравила его с повышением по службе – что соответствовало реальности, поскольку Каир был штаб-квартирой всей страны – и, когда заиграла музыка, мистер Расселл пригласил меня танцевать.
– Придётся считать, что нас должным образом представили друг другу, – рассмеялась я. – Искать Эмерсона — пустая трата времени; он, вероятно, прячется в кустах, курит трубку и болтает с драгоменами. (216)
Рассел рассмеялся.
– Да, я знаю привычки профессора. Ваш сын тоже курит в кустах? Я его тоже не вижу.
– Вы знаете Рамзеса?
– Я почти имел честь арестовать его несколько лет назад, – ответил Расселл. Мой изумлённый и недовольный взгляд мгновенно стёр улыбку с его лица. Он быстро добавил: – Всего лишь шутка, миссис Эмерсон.
– А, –  сдержанно произнесла я.
– Позвольте мне объяснить.
– Будьте так любезны.
– Видите ли, я не знал, кто он такой, – начал Рассел. – Однажды днём я вошёл в александрийское кафе и обнаружил группу молодых людей – египтян, как я полагал; все они слушали оратора, который рассуждал о «беззакониях британской оккупации», если цитировать дословно…
– А вы не согласны? – поинтересовалась я.
– Э-э… ;;ладно. Это происходило вскоре после дела в Деншавае, и мы все были, скажем так, на пределе; я подумал, что дискуссия становится достаточно жаркой, и поэтому посоветовал им заняться своими делами. Ваш сын отказался – довольно вежливо, и на безупречном арабском, но весьма недвусмысленно. Как и большинство других, он был одет в европейскую одежду, но носил её, как египтянин, если вы понимаете, что я имею в виду.
– Да, понимаю.
– Я не привык к тому, что египтяне мне перечат, особенно такие молодые и пламенные ораторы. Он выглядел главным – во всяком случае, был единственным, кто говорил – поэтому я представился и велел ему убираться прочь, иначе я его арестую. После чего он одарил меня одной из самых раздражающих улыбок, которые я когда-либо видел, и назвал своё имя, причём на английском языке – таком же безупречном, как и арабский! К этому времени все остальные испарились – за исключением одного парня, которого Рамзес представил как Давида Тодроса. А затем этот юный дьявол – извините меня, мэм – самым хладнокровным образом пригласил меня выпить с ними.
– Очень похоже на Рамзеса, – признала я. – Он никогда не рассказывал мне об этом инциденте, мистер Рассел. Рамзес склонен держать язык за зубами.
– Я так и понял. Я слышал о нём – все в Египте знают вашу семью, миссис Эмерсон – и меня позабавило его хладнокровие, поэтому я принял приглашение. У нас был долгий разговор. Полагаю, он никогда не думал о том, чтобы устроиться на работу в полицию? Мне бы очень пригодился парень, который выглядит, как египтянин, и говорит по-арабски, будто это его родной язык.
Очевидно, мистер Расселл не знал о выходках Рамзеса в роли Али-Крысы и других столь же отвратительных личностей. Я мысленно изо всех сил взмолилась, чтобы он никогда этого не узнал. А мистеру Расселлу ответила, что моему сыну суждено сделать карьеру в египтологии, и, когда музыка закончилась, он подал мне руку, чтобы увести меня с площадки.
– Одно предупреждение, если позволите, – произнёс он тихим голосом и совсем другим тоном. – Возможно, вы задаётесь вопросом, почему я вспомнил имя друга вашего сына. Это имя фигурирует в документах полиции Каира, миссис Эмерсон. Если молодой Тодрос все ещё дружит с...
– Теперь он связан со мной узами брака, мистер Расселл. В ноябре он женился на моей племяннице.
– Что? Женился?
Я ответила ему таким же пристальным взглядом. Через мгновение он криво улыбнулся.
– В таком случае вот вам ещё одна причина прислушаться к моему предупреждению. Постарайтесь уберечь мальчика от неприятностей. К. не потерпит националистических волнений. (217)
– Спасибо за предупреждение.
– Спасибо за танец, мэм. Если Рамзес когда-нибудь изменит своё мнение об египтологии, пришлите его ко мне.


ИЗ РУКОПИСИ Н:
Рамзес разделял отцовскую неприязнь к официальным ужинам и балам. В каком-то смысле он переносил их тяжелее, чем Эмерсон — которому было наплевать на всё, кроме египтологии; который отказывался притворяться, что придерживается иного мнения; который предпочитал компанию своих египетских друзей компании чиновников, офицеров и «высших слоёв общества»,  тоже ничуть не скрывая этого. Рамзес не достиг такого уровня возвышенной грубости и сомневался, что это когда-нибудь произойдёт, пока матушка находится где-то поблизости. Время от времени он появлялся в Тёрф-клубе и гостиничных барах и вёл себя, как учёный, исследующий странные обычаи масаев (218) или племён Западной Африки. Но надолго его не хватало. Они раздражали просто до умопомрачения, эти высокомерные чужаки, неколебимо убеждённые в своем превосходстве над всеми другими нациями и расами и представителями иных общественных классов.
Бальный зал быстро наполнялся. Рамзес продолжал двигаться; он приобрёл незаурядный опыт в мастерстве уклонения от решительных матрон, которые нападали на одиноких мужчин, буксируя за собой недавно прибывшую женщину. Многие из молодых женщин не смогли найти мужа дома и направлялись в Индию, где, по-видимому, мужчинам представлялось меньше возможностей для выбора; так как целью прибывших являлось замужество, а требования были незначительны, девицы были совершенно не прочь сначала попробовать свои силы в Каире.
Он протанцевал с матушкой и с миссис Вандергельт, понаблюдал, как Нефрет, беседуя с министром финансов,  выглядела невероятно скучавшей, и скрылся в «Долгом баре» (219). Мод и её «свита»  пока что нигде не показывались, но его не отпускало ужасное предчувствие, что их появление неизбежно. Нефрет упомянула, что семья собирается присутствовать на балу, и Мод при этих словах бросила взгляд в его сторону. Или он превращается в одного из тех эгоистичных ослов, которые убеждены, что каждая встреченная ими женщина преследует их? Он опасался, что в данном случае всё обстоит совершенно наоборот. Мод была досадной помехой, и он не знал, что с этим делать. Ни один мужчина не может откровенно заявить совершенно безобидной девушке, что она надоедливая зануда, и потребовать, чтобы та оставила его в покое. Женщинам было легче. Они могли быть настолько грубыми, насколько того требовали обстоятельства, если мужчина доставлял им неприятности.
Разумеется, если речь шла о дамах. В противном случае они были честной добычей, способной вызвать нечто худшее, чем скука. Нет, женщинам не всегда легче.
Он тихо размышлял над стаканом с виски, когда услышал шорох юбок, и, подняв глаза, увидел Нефрет.
– Я так и думала, что ты окажешься здесь, – сказала она. – Подвинься.
И не успел он встать, как она втиснулась рядом с ним на изогнутую банкетку. Он подвинулся и поднял руку, чтобы позвать официанта. Этот несчастливец бросил дикий взгляд в сторону барной стойки, где Фридрих, главный управляющий, возвышался во всей своей величественной красе. Фридрих лишь пожал плечами и закатил глаза. Женщин в «Долгий бар»  не пускали, разве что в канун Нового года, но Нефрет шла туда, куда ей заблагорассудилось, и мало кто осмеливался попытаться её остановить. Уж точно не Фридрих. И не Рамзес.
– О чём ты думал? – спросила она, снимая перчатки.
– О женщинах.
– О какой-то особенной женщине или о женщинах в целом?
– Что будешь пить?
– Шампанское.
– Ты уже порядочно выпила за ужином.
– А сейчас собираюсь выпить ещё больше.
– Хорошо, один бокал. Тебя здесь не должно быть, знаешь ли; какой-нибудь чванливый сахиб обязательно пожалуется, и тогда у Фридриха будут неприятности. – Взмахом руки он отослал официанта прочь и внимательно посмотрел на девушку. Альков был тёмным, освещался только свечой на столе, но он мог уловить чувства Нефрет по изгибу её нижней губы или по прикосновению пальца. – Что случилось, Нефрет?
– Всё в порядке. Почему ты решил… О, чёрт побери!
Офицер, стоявший в дверях, был в парадной форме – золотой и малиновой, при сабле и эполетах. Похоже, он кого-то искал.
Рамзес отодвинул столик и встал.
– Что ты делаешь? – прошипела Нефрет.
– Что Перси натворил, чтобы заставить тебя избегать его? Это не похоже на тебя – прятаться по углам.
– Я не прячусь по углам! –  Нефрет поднялась. Она не ответила на вопрос, но Рамзесу показалось, что девушка крепче, чем обычно, вцепилась ему в руку, пока они пробирались к входу в бар.
Перси бурно приветствовал их.
– Я увидел профессора и тётю Амелию в бальном зале, поэтому подумал, что вы, должно быть, где-то поблизости. Мисс Рейнольдс ищет тебя, Рамзес, старина. Вы подарите мне танец, Нефрет, ладно?
– Я обещала следующий танец профессору. – Она потянула Рамзеса за собой. – Он будет искать меня.
Перси последовал за ними в бальный зал. Эмерсона нигде не было видно; он, вероятно, ушёл из отеля в поисках более близкого ему по духу общества – уличных торговцев и нищих. Рамзес видел, как матушка танцует с Томасом Расселлом из полиции Александрии, и задумался, не принялась ли она вновь за свои старые трюки, донимая Расселла лекцией о необъяснимой ограниченности полиции, отказывающейся нанимать женщин.
Затем он заметил Мод, танцевавшую с Джеффри. Похоже, ни тот, ни другая не получали от этого удовольствия: глаза Мод блуждали по залу, а Джефф явно скучал. Он не часто сопровождал молодых Рейнольдсов, когда те предавались светской жизни, и Рамзес задался вопросом, что же сегодня привело его сюда. Хотя уже знал ответ. Едва лишь Джефф увидел Нефрет, его застывшее лицо просветлело, и, как только музыка закончилась, он повёл свою даму к ним.
– Я и не знал, что вы знакомы, – произнёс Рамзес, наблюдая, как Перси щёлкает каблуками и целует руку Мод. Джефф выглядел так, будто хотел поцеловать руку Нефрет, но не осмеливался.
– О да, – подтвердила Мод. – Вообразите моё удивление, когда лейтенант Пибоди представился и сообщил мне, что он ваш кузен. Вы редко видитесь друг с друом, так?
– У Перси есть свои обязанности, – ответил Рамзес. – А у нас – своя работа. Его не интересует египтология.
– Да ну, старина, ты же сам знаешь, что это неправда. Я пришёл к выводу, что мог бы принести больше пользы своей стране, находясь в армии, но существовали и личные причины, по которым мне пришлось отказаться от изучения египтологии. – Перси вздохнул. – Я не очень-то по душе моим дорогим тёте и дяде.
– В самом деле? – воскликнула Мод. – О, извините, если мой вопрос был неуместным. Я, безусловно,  не хочу касаться болезненной темы.
– Болезненной для меня, – мягко подтвердил Перси. – Но вы не могли этого знать, мисс Рейнольдс. Боюсь, тётя Амелия никогда не простит мне кое-какие мальчишеские шалости. Так уж устроены матери. Да благословит Господь их любящие, предвзятые сердца!
Нефрет грубо фыркнула.
– Это было очень давно, – заметил Рамзес.
– Я был уверен, что ты не злишься, старина. – Перси похлопал его по плечу. – Но уже играют вальс, и я нигде не вижу дяди Рэдклиффа. Нефрет?
– Это мой танец, – отозвался Рамзес. – Извините нас.
Они в тишине кружили по площадке под сладкие мелодии вальса из «Весёлой вдовы» (220). Нефрет нарушила молчание первой:
– Дядя Рэдклифф! Он не осмелился бы назвать его так в лицо.
– Ты уверена, что тебе нечего мне сказать?
– Я не понимаю, о чём ты говоришь.
– Он был подозрительно вежлив со мной. И явно изо всех сил старался познакомиться с Мод.
– Они принадлежат к одному кругу. Праздные, поверхностные снобы. – Она положила голову ему на плечо. – Я устала. Отвезёшь меня домой?
– Конечно.
Когда они подошли к матушке, чтобы сообщить об отъезде, то обнаружили, что Эмерсон уже во всеуслышание заявил о своём намерении покинуть бал:
– И если ты не пойдёшь спокойно, Пибоди, я просто схвачу тебя и засуну в экипаж. Картер прибывает безбожно рано, а на ужин у нас появится две дюжины гостей. И к тому же... А, ты готова? М-м. Чёрт побери, тебе трудно было сразу сказать?
Даже неутомимый Вандергельт зевал, так что ушли все вместе. Пока они ждали, чтобы слуги принесли накидки и шляпы, их догнали Мод с братом.
– Эй, неужели вы уходите так рано? – воскликнул Джек. – Вечер близится к концу, а вы так и не подарили мне танец, Нефрет.
Нефрет извинилась. Мод не промолвила ни слова. Просто стояла с печальным видом. Перси нигде не было видно.



Рождественским утром Говард появился как раз к завтраку, и после этого мы все уселись вокруг длинного и тонкого дерева в гостиной, чтобы открыть семейные подарки. Эвелина отправила посылку, как и Лия с Давидом, и мы долго рассматривали присланное. Я не ожидала, что Рамзес будет в восторге от моего рождественского подарка – дюжина хороших рубашек, пуговицы намертво пришиты моими собственными руками – но любое другое подношение бледнело по сравнению с тем, что приготовил для моего сына Говард.
Содержимое деревянного ящика, конечно, у большинства людей не вызвало бы восхищения – две потрёпанные, изломанные деревянные таблички, покрытые тонким слоем гипса, на котором написан иератический текст – но Рамзес даже покраснел от восхищения после того, как убрал вату и развернул несколько бумажных обёрток.
– Это таблички, которые лорд Карнарвон нашёл несколько лет назад? Он хочет, чтобы я... Позволит ли он...
– Он хочет, чтобы ты перевёл и опубликовал их, если тебе интересно. – Говард рассмеялся. – Думаю, ответ – да. Право, я чувствую себя Отцом Рождества (221)! Хотелось бы мне с такой же лёгкостью угодить всем моим друзьям!
– Полагаю, он называет их  «Таблички Карнарвона», – пробормотал Эмерсон. – Какое тщеславие!
– Надо же их как-то именовать, – примирительно ответил Говард. – А назвать текст в честь человека, чьи деньги финансировали открытие, — это деликатный шаг, который может вдохновить на дальнейшие исследования!
Весьма разумное отношение. Не знаю, почему я вспомнила тот вечер много лет назад – когда мы ужинали в «Мена Хаусе» с очень молодым учёным, который придерживался крайне идеалистических взглядов и заявлял, что ему неинтересно работать на богатых дилетантов (222)…
– О чём этот текст? –  спросила я.
– Он относится ко времени правления Камоса (223) и, кажется, описывает войну против гиксосов. Как раз по вашей части, а, миссис Э.? История Секененра (224) и гиппопотамов, которую вы так умело... э-э... истолковали несколько лет назад (225), предваряет события этой сказки всего на несколько лет. Возможно, вы сможете написать продолжение.
– Пока что нет. Моей следующей задачей будет пересмотр истории Синухе (226). Я не полностью удовлетворена своим предыдущим… э-э… толкованием.
Говард рассмеялся и взял кусок медовика с тарелки, которую предложила ему Фатима.
– Бедный старый Синухе! Но что не так с вашим ранним… э-э… истолкованием, миссис Э.?
Я не собиралась упоминать об этом, поскольку мои слова были похоже на хвастовство, но раз уж он спросил...
– Американский издатель только что предложил мне значительную сумму денег за мои сказки, – скромно объяснила я. –  Вернее, нам с Давидом, так как я полагаю, что внимание привлекли именно его рисунки. Он набросал их на скорую руку для  «Повести о двух братьях» (227) – просто ради развлечения, но реакция была настолько восторженной, что мы стали партнёрами! Он недавно прислал мне рисунки для «Синухе», поэтому я решила воспользоваться возможностью, чтобы исправить некоторые из моих интерпретаций. Я не верю, что Синухе был виновен в...
– Ты ошибаешься, Пибоди, – перебил Эмерсон. – Но, – быстро добавил он, – сейчас я не намерен это обсуждать.
Вечером за столом оказалось добрых два десятка человек, потому что я пригласила всех наших знакомых-археологов, разлучённых с домом и близкими. Они прибыли издалека, из Дельты и Фаюма (228), и являлись членами команды Петри, как называл их Эмерсон. Мистер Петри всё ещё находился в больнице, да и в любом случае Петри не отличались щедрым гостеприимством. В Египте можно было легко достать индеек, а Фатима научилась готовить отличный сливовый пудинг, поэтому на столе находились все старые добрые английские блюда, а шампанское Сайруса текло рекой. Глядя на улыбавшиеся лица, я смиренно благодарила судьбу за то, что в такой день смогла совершить акт христианской доброты.
Тот факт, что многие гости числились среди моих подозреваемых, нисколько не омрачил этот жест. И у меня не было никаких скрытых мотивов, когда я постоянно наполняла бокалы. Первый тост предложил Говард – за меня – и, когда я любезно кивнула в знак признательности, то искренне надеялась, что он окажется невиновным.
После традиционных здравиц – за дам, за отсутствующих друзей, за Его Величество (229), за президента Тафта (230) – молодые люди принялись наперебой предлагать забавные или трогательные тосты. Мы выпили за швы мистера Петри и таблички Карнарвона, а также за Гора, который был заперт в комнате Нефрет и выл, как банши (231). Мы никогда не следовали архаичному обычаю, когда дамы уходили и оставляли джентльменов наедине с портвейном и сигарами (232), поэтому по завершении трапезы я повела компанию во двор. Я изо всех сил старалась украсить его по-праздничному – массой пуансеттий в ряды и цветными фонарями, свисавшими с арок. На омеле Нефрет оставалось ещё несколько ягод.
Большинство гостей были знакомы друг с другом, и казалось, что всем достаточно весело, поэтому я почувствовала, что могу на время пренебречь обязанностями хозяйки и погрузиться в детективный самоанализ. Уйдя в тёмный угол, я несколько опешила, обнаружив, что он уже занят. Я громко закашлялась, и две фигуры отпрянули друг от друга.
– Предложи мисс Мод чашку чая, Рамзес, – промолвила я. – Если только она не предпочтёт кофе.
– Да, матушка.
Мисс Рейнольдс бросила на меня откровенно недружелюбный взгляд, когда Рамзес повёл ее к чайному столику, но мне показалось, что в его голосе прозвучала нотка облегчения. По крайней мере, я на это надеялась. Не могу утверждать, что я что-то имела против девушки, но она не соответствовала моим стандартам невестки. Египет, похоже, действовал на неё не лучшим образом. За ужином я заметила, что она выглядит не так, как обычно, и только молча ковыряет еду. Возможно, ей не понравился подарок, который выбрала для неё Нефрет – красивый шарф из Дамаска, простроченный серебряными и золотыми нитями. Возможно, она надеялась на нечто более личное.
Это был не первый раз, когда Рамзес связывался с молодой женщиной, и уж точно не последний. Я не верю, что это всегда было полностью его виной. Я отчётливо видела, что мой сын не поощрял девушку. Но, конечно, не могла знать, чем он занимается за моей спиной.
Я сказала себе, как часто говорила раньше, что детские романтические отношения – не моё дело, и обратила свои мысли к более важным вопросам.
Новость, которую дети узнали от мистера Вардани, на самом деле не изменила ситуацию. Я поверила ему не потому, что чрезмерно доверяла его правдивости (поскольку давно усвоила, что благородные идеи оказывают плачевное воздействие на нравственность людей, которые их отстаивают), а потому, что его заявление подтвердило все другие факты, которые мы обнаружили.
Что ещё больше запутывало создавшееся положение. Нам всегда казалось, что виновным должен быть кто-то из тех, кого мы знаем – коллега или знакомый, если не друг. Мы не приблизились к раскрытию его личности, и всё же он, должно быть, придерживался противоположного мнения, иначе не обратил бы на нас такое пристальное внимание. Я не верила, что обрушение стены мастабы было случайным. В свете этого инцидента и более раннего нападения на меня якобы несчастный случай с Эмерсоном в первый же день работы приобрёл тревожное значение. Приманку-черепок могли установить таким образом, чтобы отвлечь внимание мужа от определённого участка, а один из камней — коварно расшатать.
Кража со взломом в Амарна-Хаусе (перед тем, как мы покинули Англию) имела другой характер. Не планировалось ни малейшего причинения вреда кому бы то ни было из нас. Единственной целью являлось изъятие поддельного скарабея. В результате этого происшествия возникло два вопроса: как злодей узнал, что фальшивка находится в нашем распоряжении, и почему так стремился вернуть её? Единственно возможный ответ на последний вопрос — с её помощью мы могли найти ключ к разгадке личности фальсификатора.
Возможно, подумала я, мы не уделили этому происшествию должного внимания. Рамзес был тем, кто внимательно исследовал скарабея. На самом деле... Да, он определённо перевёл надписи, потому что достаточно конкретно говорил об источниках. Насколько я знаю Рамзеса — полагаю, что могу это утверждать (учитывая болезненный опыт, которым может обладать только мать) – он записал результат или, по крайней мере, оставил приличные заметки. Мы должны взглянуть на этот перевод. Я бы ни в коем случае не стала утверждать, что мои познания в иероглифах непогрешимы, но никто не знает, когда и у кого может возникнуть внезапный всплеск вдохновения. А со мной такое происходит очень часто.
Меня охватила детективная лихорадка. Появлялись новые идеи, открывались новые направления расследования... Я совершенно забыла о своих обязанностях хозяйки, но  мне о них напомнил крик Эмерсона:
– Пибоди! Куда ты запропастилась? Что... Ах! –  Осматриваясь, как охотничья собака, он разглядел мой силуэт. Подойдя к нему, он спросил: – Чем это ты занимаешься, прячась в тени? Ты одна?
– Конечно, одна. Что тебе нужно? 
– Только твоё общество, моя дорогая. – Эмерсон выглядел несколько смущённым. Его глубокая привязанность вызывает у него неоправданные подозрения – не в мой адрес, поскольку он никогда не сомневается в моей верности, а в адрес полчищ мужчин, которым приписывает любовные замыслы по отношению ко мне. Взяв меня за руку, он помог мне встать и быстро, но сердечно поцеловал в качестве извинения, прежде чем вывести меня из укромного уголка.
После этого я уже не могла сосредоточиться на серьёзных делах, потому что все веселились напропалую, и я почувствовала себя обязанной немного порезвиться с молодёжью. Шампанское обладает свойством расслаблять природную сдержанность; оно произвело удивительное действие на Кларенса Фишера (233), заместителя мистера Рейснера, который всегда казался мне невероятно сдержанным и абсолютно лишённым чувства юмора. В очках набекрень и с растрёпанными волосами, он присоединился к игре в музыкальные стулья и с поразительной жизнерадостностью вытолкнул Нефрет из последнего пустого кресла. Даже Карл забыл о своей тевтонской торжественности и позволил завязать себе глаза и покружиться вслепую. Я позволила ему поймать меня, так как он рухнул бы в фонтан, если бы я не преградила ему путь, а затем поймала Эмерсона – он сознательно встал на моём пути – а муж поймал Нефрет, которая потянул его под ветку омелы и крепко поцеловала. Вскоре мне пришлось прекратить поцелуи.
Нефрет принесла из моего кабинета рисунки Давида для «Синухе». Говард был не единственным, выразившим своё восхищение; пока он просматривал листы, обращаясь с ними с осторожностью художника, вокруг него столпились люди.
– Забавно, – сказал маленький мистер Лоуренс, вставая на цыпочки, чтобы увидеть. – А о чём же сам рассказ? Я его не знаю.
В его тоне мне послышался оттенок снисходительности. Я приступила к повествованию:
– Фараон был убит, когда его сын, наследный принц Сенусерт, сражался в Ливии. Другие королевские сыновья составили заговор с целью отнять трон у Сенусерта, но шпион донёс об этом принцу, и тот поспешил во дворец так быстро, как только мог. «Сокол прилетел с приближёнными» (234). На мой взгляд, Давид изобразил его очень  красиво – рослый молодой воин-принц, воплощение Гора, с парящим над головой богом в призрачной форме сокола. На следующем рисунке наш друг Синухе прячется возле палатки, где подслушивает заговорщиков, обсуждающих план переворота. Затем Синухе скрывается в кустах... –  Я перевернула страницу, и Говард рассмеялся:
– Выражение старческого лица передано безукоризненно. Никогда не видел более виноватого взгляда.
– Это один из вопросов, которые обсуждали учёные, – объяснил я, торопливо переходя к следующим наброскам, поскольку Эмерсон мрачнел на глазах. Он не любит, когда я рассказываю свои переводы египетских историй. – Синухе был определённо виноват в чём-то, потому что бежал из Египта и чуть не умер от жажды в пустыне, прежде чем его спасло племя азиатов, как он их называет. Он добился успеха и богатства на службе у азиатского принца. Мне особенно нравится этот рисунок, на котором Синухе изображён с женой, старшей дочерью принца, и их бесчисленными детьми. Разве он не похож на самодовольного викторианского папашу в маскарадном костюме? – Эмерсон прочистил горло. Я быстро продолжила: – Но по мере приближения старости он всё сильнее тосковал по дому. Он отправил горестное послание фараону, который ответил ему, что всё прощено, и разрешил возвратиться из изгнания. И Синухе одели в тонкую льняную ткань и умастили чистейшим маслом; ему подарили дом и сад, и для него была построена гробница, и он жил счастливо до дня своей смерти.
– А что случилось с его азиатской женой и детьми? – спросила Кэтрин.
– Он бросил их, – отрезал Рамзес. – Он был подлецом, прохвостом и ужасным снобом.
– Не очень-то мило с его стороны, – согласилась Нефрет. Она смотрела на последний аккуратно раскрашенный рисунок, где был изображён старик, сидевший в тени зелёных деревьев у синего пруда, по которому плыли цветы лотоса. Вдали можно было разглядеть очертания пирамиды царя, рядом с которой была построена гробница Синухе. Морщинистое лицо выглядело очень трогательно.
– Но в некотором смысле можно понять, что он чувствовал, – продолжила она. – Неважно, каких успехов и счастья он достиг — но всё равно оставался изгнанником. И хотел вернуться домой.
– Но всё равно был подлецом, – бросил Рамзес.
Нефрет рассмеялась, и мистер Лоуренс искоса взглянул на Рамзеса. Думаю, он заметил иронию в этих словах — особенно в одном из них.
Мы завершили праздник рождественскими гимнами, как и всегда. Сентиментальность сменилась безудержной радостью, и часть гостей взахлёб распевали знакомые и любимые песни. Карл сорвал голос, пытаясь исполнить «Stille Nacht» (235); Джек Рейнольдс сочувственно обнял его за плечи, протянул свой носовой платок и подхватил слова на немецком с вполне приличным акцентом. Мне было приятно видеть, что радушие дня смягчило американца по отношению к тому, с кем он раньше почти не разговаривал; но я также обратила внимание на то, что Джек может говорить по-немецки. Надеюсь, что я так же сентиментальна, как и другие, но нельзя позволять чувствам вмешиваться в рациональные отношения.
Эмерсон пел громче, чем кто-либо другой, но всем остальным удалось его заглушить. Он был доволен сверх всякой меры.
Взрослые начали собираться. Нефрет осталась за роялем, играя отрывки мелодий и тихо напевая себе под нос. Я подошла с Карлом к ;;двери и попросила мистера Фишера, тоже покидавшего нас, довести Карла до дома в целости и сохранности. Карл уверял меня в своем глубоком восхищении и пытался поцеловать мою руку.
– Если вы захотите когда-нибудь, чтобы умер я за вас, фрау Эмерсон, достаточно сказать только одно слово, – бормотал он. – Вы одинокому человеку другом стали и простили грешнику преступление, которое сам он себе не простит никогда (236). Ваше великокоду...
Он запутался в слогах и не мог остановиться, поэтому я осторожно подтолкнула его в объятия мистера Фишера и пожелала обоим спокойной ночи. Они удалились рука об руку, вовсю распевая: мистер Фишер – «Плющ и остролист» (237), а Карл – «Vom Himmel Hoch» (238). Оба безбожно фальшивили.
Когда я вернулась в гостиную, Нефрет уговаривала Рамзеса спеть вместе с ней. У него довольно приятный голос, и они хорошо звучат вместе, но мой сын никогда не соглашался выступать перед незнакомыми людьми. Полагаю, он считал это ниже своего достоинства. Джеффри предложил занять его место, так что у нас состоялся очень симпатичный небольшой концерт, на котором прозвучали все старые любимые песни и несколько новейших композиций из мюзик-холлов и театров. В том году пользовалась популярностью песня «Когда мне был двадцать один, а тебе — чудесные шестнадцать» (239). В мягком свете лампы, с кудрями, вьющимися вокруг лба, Джеффри и сам выглядел не старше шестнадцати лет, но у него оказался удивительно сильный баритон. Я помню, как он исполнил одну из шотландских песен Гарри Лаудера (240) с удивительной рисовкой и преувеличенным акцентом, заставившим всех нас рассмеяться. Я никогда не видела, чтобы он так веселился.



ИЗ КОЛЛЕКЦИИ ПИСЕМ В:
Дорогая Лия,
Я засыпала тебя письмами, да? Мне следовало бы немедленно ответить на твоё последнее послание, потому что, кажется, в нём содержалась нотка упрёка. Моя дорогая Лия, никто никогда не заменит тебя в качестве моей наперсницы; уж точно не Мод Рейнольдс! Если я и упоминаю её часто, то только потому, что чёртова девчонка  постоянно крутится здесь! Во всяком случае, так это выглядит. И объясню тебе, почему. Мы с ней никогда не сможем подружиться; у нас нет совершенно ничего общего; но мне так её жаль, что я не могу заставить себя держать её на расстоянии. Она влюбилась по уши, Лия; один из худших случаев, которые я когда-либо видела. У неё достаточно здравого смысла, чтобы понять, что он предпочитает женщин с умом и отвагой, но как прискорбно бездарны её отчаянные попытки произвести на него впечатление! Я рассказывала тебе о том, как она последовала за нами в пирамиду; это потребовало большого мужества, поскольку она полностью оцепенела от страха, и, естественно, имело неприятные последствия, как зачастую и бывает с подобными жестами. Когда она увидела Рамзеса на Рише, то настояла на том, чтобы прокатиться верхом, и выставила себя совершенной дурой, жёстко подпрыгивая вверх-вниз. Невозможно упасть с Риши, если он не хочет тебя сбросить, но ей это почти удалось.
Рамзес хорошо справляется – у него много практики! – но просто ненавидит всю эту сумятицу. Знаешь, за каменной внешностью скрывается крайне чувствительная личность. Это то качество, которое действительно привлекает женщин, согласна? Особенно, когда этот мужчина к тому же высокий, сильный и красивый.
Но я хотела рассказать тебе о нашем Рождестве. Нам  очень не хватало вас, мои дорогие. Мы с тётей Амелией старались изо всех сил, но наши художественные способности не могли сравниться с навыками Давида. Твою посылку доставили вовремя, несколько потрёпанную, но целую – тебе не стоило беспокоиться, дорогая, но мне так понравились греческие серьги... (Пропущено несколько абзацев различных сплетен.)
И, пожалуй, единственная новость, представляющая умеренный интерес – это то, что я получила два предложения руки и сердца; то есть три в этом сезоне, включая предложение Перси, которое мне, конечно же, дороже всех остальных. Да, Джек Рейнольдс сделал решительный шаг, воодушевившись — я не сомневаюсь — шампанским мистера Вандергельта. Я весело и любезно отказала ему, а он весело и любезно сообщил мне, что попробует ещё раз. Почему мужчины не могут принять ответ «нет»? Но он был идеальным джентльменом, поэтому я позволила ему поцеловать меня – в щёку.
Я не собираюсь высмеивать Джеффри даже перед тобой. Он не столько сделал предложение, сколько сказал мне, что знает, что я его не приму, да и не должна, он недостаточно хорош для меня, никто не будет достаточно хорош... В общем, сама знаешь. Я уже слышала это и раньше.
Однако в нём было что-то странно впечатляющее – тихий голос, благовоспитанный тон и бледное, сдержанное лицо. «Я только хочу, чтобы вы знали, – произнёс он, – что, если я когда-нибудь понадоблюсь вам, по какой бы то ни было причине, в любое время, для меня будет величайшей честью и удовольствием служить вам». – Я была так тронута, что позволила ему поцеловать меня – не в щёку. Поцелуй оказался очень приятным.



На следующий день мы с Говардом всласть насплетничались. Он очень гордился новым домом, который построил у входа в Долину Царей, и продемонстрировал мне бесчисленные фотографии – симпатичное маленькое жилище с куполообразным центральным залом. Это указало мне на то, что он намеревался продолжить работу в районе Фив, и, когда я спросила, он признал, что они с Карнарвоном не оставили надежды когда-нибудь получить фирман на работу в Долине Царей. Мистер Дэвис частично утратил свой энтузиазм, поскольку считает, что Долина истощена.
– Неправда, – возразил Эмерсон.
– Вы думаете о возвращении в Фивы? – спросил Говард.
Эмерсон покачал головой.
– Нет, пока Вейгалл (241) – инспектор. Терпеть его не могу.
– Да и ко мне он относился не очень-то сердечно, – вздохнул Говард. – Но что поделаешь?
Будучи не в состоянии ответить, Эмерсон впал в угрюмое молчание и позволил мне повернуть разговор в желаемом направлении.
– Насколько я понимаю, мистер Вейгалл поднял шум из-за продажи антиквариата, – лукаво заметила я.
Вытянутое лицо Говарда ещё больше удлинилось.
– Он обвинил в халатности меня – можете себе представить?! Этот человек насмехается над всеми, даже над Масперо, который был так добр к нему.
– Однако я симпатизирую некоторым его взглядам, – продолжила я. – Жаль, что прекрасные предметы продаются частным коллекционерам.
Фраза задела больное место, поскольку Говард проявил незаурядное умение приобретать ценные предметы старины для богатых коллекционеров (один из которых был его нынешним работодателем). Картер слегка расстроился, но продолжал энергично защищаться:
– Всё так, миссис Э., и я в принципе согласен с вами, но для надлежащего надзора не хватает людей, и Вейгаллу это известно. Из его рук ускользнуло множество бесценных предметов, даже тогда, когда я был инспектором Верхнего Египта.
Говард вытер вспотевший лоб, виновато улыбнулся мне и взорвал бомбу:
– Кстати о древностях – что это за новости о коллекции Абдуллы?
Я пролила свой чай, Эмерсон выругался, а Рамзес спросил:
– Что вы слышали, мистер Картер?
– Что она распродаётся через различных европейских торговцев. – Его взгляд переместился с моего лица на лицо Рамзеса и, не найдя в этом загадочном бесстрастии ничего, что могло бы помочь, перешёл на лицо Эмерсона, выражавшее эмоции его обладателя так же ясно, как фотоснимок. – Кажется, я сказал что-то не так. Это должно было остаться секретом? Но я не понимаю, как подобное могло случиться.
Рамзес не сказал: «Я же вам говорил», хотя, должно быть, испытывал сильное искушение. Взглянув на отца, он промолвил:
– Мы давно хотели довериться вам, мистер Картер.
– Проклятье, конечно же, – проворчал Эмерсон. – Это всё равно выйдет наружу. У Абдуллы не было коллекции, Картер. Предметы, которые якобы принадлежали ему, являются подделками. Человек, который их продавал, называл себя Давидом, но это был не Давид.
Утверждение, типичное для Эмерсона – голые факты, без каких-либо уточнений или объяснений. И производившие такой же эффект, как серия ударов молотком. Поэтому я взяла на себя смелость добавить несколько слов, объяснив, как мы оказались причастны и что сделали для расследования.
Эмерсон, конечно, прервал меня, не дав рассказать и половины:
– Хватит, Амелия. Что ж, Картер, теперь можете выражать свой скептицизм и задавать обычные идиотские вопросы. Уверены ли мы, что эти предметы – подделки? Откуда мы знаем, что продавец – не Давид? Как мы…
– Нет, сэр, – жёстко перебил его Говард. – Если вы говорите, что они подделки, то я верю вам на слово. Знаете, я не мог не призадуматься. Я знал Абдуллу довольно хорошо – пусть и не так хорошо, как вы, но непременно был бы осведомлён, если бы Абдулла действительно участвовал в продаже древностей. Но у меня никогда не было ни малейшего намёка на подобное. Естественно, я знал, что это неправда.
Я встала со стула, обняла Говарда и с нежностью прижала его к себе.
– Спасибо.
Говард покраснел от удовольствия и побледнел от тревоги, поскольку слишком хорошо знал ревнивый характер моего мужа. Эмерсон только хмыкнул.
Я никогда на самом деле не подозревала Говарда и была рада заручиться его помощью. Теории, которые он выдвигал, не принесли особой пользы, но свидетельствовали о его благородном сердце.
Говард ушёл от нас после ужина, заверив в привязанности и поддержке, а также пообещав попозже нанести нам более длительный визит. Завершив тихий вечер в компании самых преданных друзей, мы разошлись на ночь, ни в малой степени не предчувствуя неумолимо приближавшуюся трагедию.



Потратив «впустую»  три дня, Эмерсон преисполнился решимости вернуться к раскопкам. Он поднял нас на рассвете. Сайрус и Кэтрин собирались провести день в Каире, поэтому мы дали им поспать — хотя и не знаю, почему громкие требования торопившего нас Эмерсона не разбудили их. Мы уехали вскоре после восхода солнца. Как бы я ни наслаждалась любящим окружением и общением с друзьями, пребывание вне дома на свежем утреннем воздухе было истинным удовольствием. Мы двигались по дороге, ведущей к обрабатываемым полям (Эмерсон отказался позволить мне приблизиться к пирамидам Гизы); восход солнца окрашивал плавные волны реки в розовый цвет, а в оросительных канавах плескались водяные птицы. Хорошее настроение Нефрет требовало выхода; она вызвала Рамзеса на состязание, и оба пустились наперегонки. Мы ехали спокойнее, но ненамного; я сидела на прекрасной кобыле Давида Асфур, и она летела, как птица, в честь которой и получила своё имя (242).
Моё удовольствие усиливала перспектива очередного посещения внутренней части нашей пирамиды. Под руководством Эмерсона рабочие укрепили камни в шахте над проходом. В сущности, я была почти уверена, что Эмерсон выполнил эту опасную задачу собственными руками, поскольку однажды вернулся домой с раздавленным большим пальцем и тщетно пытался скрыть рану от меня. Ему не терпелось опробовать свою последнюю игрушку – новый мощный электрический фонарик, один из подарков, преподнесённых Вандергельтами. (Честность заставляет признать, что фонарь был произведён в Америке.)
Мы оказались на месте очень рано – задолго до прихода рабочих. Этот факт, естественно, заставил Эмерсона разворчаться и вернуться к ранее высказанной угрозе – разбить лагерь близ раскопок. Я заверила его, что серьёзно подумаю об этом. (И не обманывала.) Нефрет заявила, что хочет осмотреться в низине, поскольку Рамзес больше не нашёл ей никаких костей, после чего Рамзес сообщил, что пойдёт вместе с ней. И оставил бы всех нас позади, если бы я не потребовала от него протянуть мне руку для опоры.
– Отец вполне способен позаботиться о Нефрет в случае возникновения чрезвычайной ситуации, – сказала я. – У тебя есть причины ожидать чего-то подобного?
– Только то, что с нами уже случилось несколько происшествий. Местность не охранялась. – Некоторое время он колебался, а затем продолжил: – Здесь признаки присутствия лошади. Новые признаки.
– Конечно, не следы копыт на песке.
– Нет.
– О… Ну, я не могу представить, чтобы враг устроил ловушку, которую твой отец немедленно не обнаружил бы.
Проход впереди напоминал грозовой пейзаж, потому что Эмерсон яростно сверкал своим великолепным новым фонарём, размахивая им туда-сюда. Мы догнали его с Нефрет, и он повернул ко мне сиявшее лицо.
– Отлично. Закажем себе ещё дюжину таких, согласна? Интересно, дойдёт ли луч до самого дна шахты? Сейчас он светит почти на двадцать футов вперёд.
Селим заменил лебёдку, разрушенную камнепадом, и пустая деревянная клетка висела на поддерживающих канатах. Эмерсон перегнулся через край и посветил фонариком в глубину.
Зрение Рамзеса остротой не уступает его слуху. Он выдохнул лишь одно слово. И, прежде чем кто-либо из нас смог двинуться с места, отшвырнул прочь брус, закрывавший проход, и прыгнул в клетку. Та камнем полетела вниз, а вместе с ней – и Рамзес.
Разум предупредил меня, что мой сын не рухнет на дно, поскольку длина верёвки тщательно отмерена. Но не помешал мне испустить непроизвольный крик. Эмерсон испустил поток грязной ругани и прыгнул к вращающейся ручке лебёдки. И с помощью грубой силы мужу удалось остановить разматывание каната; но к тому времени бо;льшая его часть уже оказалась в шахте, а Рамзес – на дне.
Внизу появился свет. Зажглась свеча, которую Рамзес постоянно носил в кармане, и мы увидали каркас клетки и сбившуюся в кучу, безликую фигуру рядом с ней.
Не могло быть никаких сомнений в том, что это – человеческое тело или его останки. Если человек упал с высоты, шансов выжить у него почти не оставалось, но я цеплялась за надежду, что он уже спустился почти до конца, прежде чем хватка ослабла. Я решила – и как могла предположить иначе? – что какой-то бедный, невежественный крестьянин в поисках сокровищ ночью проник в место захоронения фараона, следуя примеру предков.
Не знаю, когда до меня стала доходить ужасающая истина. Быть может, при виде Рамзеса, застывшего на коленях рядом со скрюченным телом.. Он поставил свечу на пол рядом с собой. Сам он оставался в тени; свет освещал только неподвижные руки. Когда Рамзес заговорил, то понизил голос. Слова доносились из пустой шахты, словно серия стонов, с большими перерывами между ними.
– Дайте что-нибудь... чтобы прикрыть её. Я... подниму её.
– Её, – повторил Эмерсон. – Рамзес… Кто...
Он ответил.
– Она мертва.
– Ты уверен? – спросила я.
– Да. Господи, да.
– Крикни, когда будешь готов, – прорычал Эмерсон. Он передал мне фонарик и схватился за ручку лебёдки.
Рамзес снял куртку и наклонился над телом. Нефрет уже бежала по наклонному проходу, ведущему на поверхность.
Девушка была – была – маленькой и хрупкой, но только феноменальная сила Эмерсона смогла поднять её вместе с Рамзесом. Когда я шагнула вперёд, чтобы помочь мужу, он рявкнул, чтобы я не мешалась под ногами. Нефрет вернулась, неся коврик, взятый в убежище. Она протянула руку, чтобы удержать клетку с грузом, и Рамзес перебрался на ровную поверхность.
Куртка скрывала голову и верхнюю часть тела, но была недостаточно длинной, чтобы прикрыть рваную юбку и маленькие исцарапанные ботинки. Рамзес переместил наполовину завёрнутое в саван тело на ковёр и загнул края, чтобы накрыть останки, но, когда он хотел поднять этот трогательный свёрток, Эмерсон придержал плечо сына твёрдой рукой.
– Я сам унесу её отсюда, – прохрипел он. – Проклятие, мальчик мой, ты всего лишь человек!
Рамзес повернулся лицом к стене. Я отцепила фляжку с бренди и протянула Нефрет. Мы оставили их вдвоём. Девушка обнимала сгорбленные плечи Рамзеса.

ПРИМЕЧАНИЯ.
    204.  «Рождественская омела», или «Ветка поцелуев» — основное  традиционное рождественское украшение в Англии, до распространения рождественской ёлки во второй половине XIX столетия. Персону, случайно оказавшуюся под висящей веткой омелы, позволялось поцеловать любому. Отсюда происходит название «ветка поцелуев».
    205.  Отсылка к роману американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1832 — 1888 гг.) «Маленькие женщины», считающемуся классикой англоязычной литературы.
    206.  «Сахиб» (также саиб, сагиб) — вежливое/почтительное название европейца в колониальной Индии, а также форма обращения к нему, аналог слова «господин». Из Индии оно перешло и в другие страны и языки.
    207. Опиумные войны — военные конфликты на территории Китая в XIX веке между западными державами и Империей Цин. Одной из основных причин военных действий были разногласия о торговле с Китаем, в первую очередь опиумом, откуда войны получили своё название.
Опиумные войны включают два конфликта:
Первая опиумная война — война 1840[1]—1842 годов;
Вторая опиумная война — война 1856—1860 годов.
Итогом опиумных войн стало заключение ряда договоров, по которому Китай лишался своих крупных территорий в пользу европейских держав. В китайской историографии данные договоры принято называть неравными.
    208.  De rigueur – требуемый этикетом, обязательный, диктуемый существующими нормами или модой (фр.).
    209.  Und so weiter, ad infinitum — и так далее, до бесконечности (нем. и лат.).
    210.  См. восьмой роман – «Пруд гиппопотамов».
    211.  См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».
    212.  См. десятый роман – «Обезьяна — хранительница равновесия».
    213.  В 1882 году в результате англо-египетской войны Египет был оккупирован британскими войсками. Хотя формально он продолжал считаться частью Османской империи, фактически стал британской колонией. Власть сосредоточилась в руках английских генеральных консулов (например, лорда Кромера, Э. Горста, Г. Китченера), которые через советников проводили политику подчинения египетской экономики интересам Англии. Ключевые посты в государственном аппарате занимали британские советники, а египетские министры выступали в роли «свадебных генералов» или «каучуковых печатей» в руках английских консультантов. Такая система получила название «скрытого протектората»: формально англичане находились в тени, но фактически полностью контролировали положение в стране.
    214.  Тьма внешняя — библейское понятие, которое встречается в Новом Завете, преимущественно в Евангелии от Матфея. Это фраза, которая описывает место или состояние, связанное с наказанием, разлукой с Богом и глубоким страданием.
    215.  Терпсихора  — персонаж древнегреческой мифологии, муза танца. 
    216.  Драгомен (драгоман) – устный, письменный переводчик и официальный посредник между турецко-, арабо- и персоязычными странами и державами Ближнего Востока и европейскими посольствами, консульствами, вице-консульствами и торговыми факториями. Драгоман должен был знать арабский, персидский, турецкий и европейские языки. В контексте романа – местный уроженец, назойливо предлагающий услуги гида и посредника иностранным туристам.
    217.  Очевидно, лорд Кромер.
    218.  Масаи — полукочевой нилотский народ, проживающий в саваннах на юге Кении и на севере Танзании. 
    219.  Один из  баров «Шепарда» назывался «long bar» (долгий бар), потому что там всегда было много людей, и, чтобы получить напиток, требовалось долго ждать.
    220.  «Весёлая вдова» (нем. «Die lustige Witwe») — оперетта в трёх актах австро-венгерского композитора Франца (Ференца) Легара (1870 – 1948 гг.). Впервые поставлена в венском театре «Ан дер Вин» 30 декабря 1905 года. Либретто Виктора Леона и Лео Штейна по мотивам комедии французского драматурга Анри Мельяка «Атташе посольства».
    221.  «Отец Рождества» (англ. «Father Christmas») — персонаж английского фольклора, олицетворяющий Рождество. Некоторые англо-русские словари переводят «Father Christmas» как «Дед Мороз», также устоявшимся переводом является «Рождественский дед».
Отец Рождества известен в Англии со Средних веков. Изначально это был совсем не детский персонаж, который возвещал о наступлении праздника и призывал всех есть и пить в честь этого события. Со временем церковь стала осуждать чрезмерные обжорство и возлияния в Рождество, и Отец Рождества превратился в обычного весёлого старика — синонима гостеприимства и помощи бедным в праздник.  Начиная со второй половины XIX века, образ Отца Рождества слился с образом св. Николая, позже ставшим Санта-Клаусом.
    222.  «– Говард, почему бы вам не предложить свои услуги Вандергельту? – спросила я. – Он славится своей щедростью.
– Он уже меня звал, – сознался Картер. – Но мне не хочется работать на состоятельного дилетанта, развлекающегося египтологией. Таким, как он, подавай только сокровища и заброшенные гробницы».
(Э. Питерс, «Лев в долине». Перевод А. Кабалкина).
    223.  Камос (или Камес) — фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 1554–1549 годах до н. э., из XVII (Фиванской) династии. Вступая на престол, принял тронное имя Уаджхеперра — «Поднимающий (или благоприятствующий) творение (или бытие) бога солнца».
    224.  Секененра Таа II — фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 1569—1554 годах до н. э., из XVII (Фиванской) династии.  Секененра правил в Верхнем Египте с главным городом Фивами, между тем как Средний Египет и Дельта находились в подчинении азиатских захватчиков-гиксосов. Гиксосы — название народа или союза племён, завоевавших часть Древнего Египта в XVIII—XVI веках до н. э. во времена XIII—XVII династий. Название образовано в позднейшее время древнеегипетским историком Манефоном от египетского хэка-хасут — «правители чужих земель» либо от хека-шасу — «цари-пастухи». Современные исследователи предполагают, что этнически гиксосы представляли собой несколько групп, в основном семитских, культурно находившихся под влиянием ханаанской культуры середины бронзового века.
    225.  См. восьмой роман – «Пруд гиппопотамов».
    226.  «Приключения Синухе» («Странствования Синухета») – древнеегипетский рассказ эпохи Среднего царства (приблизительно XX—XVIII века до нашей эры), действие которого происходит во время правления фараонов Аменемхета I и Сенусерта I из XII династии, одно из древнейших сохранившихся произведений художественной литературы. Вероятно, первое в мировой литературе произведение, в котором детально нарисована картина подлинных событий, без всякого привнесения фантастических элементов.
    227.  «Повесть о двух братьях» — древнеегипетская сказочная история, которая датируется временем правления фараона Сети II, царствовавшего с 1200 до 1194 годы до н. э. в эпоху XIX династии Нового царства.
    228.  Фаюм (Файюм) – оазис в Египте, более чем в сотне километров к юго-западу от Каира. Отделён от долины Нила грядой холмов и песками Ливийской пустыни.
    229.  Георг V (1865 – 1936 гг.) — король Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии и Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии с 6 мая 1910 года до своей смерти. Второй сын принца и принцессы Уэльских (позднее Эдуарда VII и королевы Александры). Из Саксен-Кобург-Готской династии, с 1917 года — из Виндзорской династии.
    230.  Уильям Говард Тафт (1857 —1930) — американский политический и государственный деятель; 27-й президент США (1909—1913) и 10-й председатель Верховного суда США (1921—1930), единственный человек, занимавший оба поста.
    231.  Банши (бэнши) — мифическое существо ирландского фольклора и культуры высокогорной Шотландии, особая разновидность фей, предвещающих смерть. Издают пронзительные вопли, в которых будто бы «сливаются крики диких гусей, рыдания ребёнка и волчий вой», предвещая смерть кого-либо из членов рода.
    232.  Имеется в виду обычай XIX века: после ужина дамы удалялись, оставляя мужчин беседовать за стаканом вина и сигарами. А сами дамы уединялись в другой комнате. Считалось, что женщин не должны интересовать мужские разговоры, равно как и мужчин – женские.
    233.  Кларенс Фишер (1876–1941 гг.) — американский египтолог.
    234.  «Не медля ни минуты, Сокол полетел со своими приближёнными, не сообщив об этом своей армии». («Сказание о Синухе»). «Соколом» именуют Сенусерта.
    235.  «Тихая ночь» (нем.«Stille Nacht, heilige Nacht», «Тихая ночь, святая ночь»)  —  рождественский  христианский гимн, создан в 1818 году. Одно из самых известных и широко распространённых по всему миру рождественских песнопений.
    236.  См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».
    237.  «Плющ и остролист» — традиционная британская народная рождественская песня.
    238.  «Vom Himmel hoch, da komm ich her» («С небес на Землю я прихожу», нем.) — рождественский гимн, написанный Мартином Лютером в 1534 году. Одна из самых известных рождественских песен в Германии. 
    239.  «When I Was Twenty-One and You Were Sweet Sixteen» — песня, авторами которой являются Эгберт ван Олстайн (музыка) и Гарри Уильямс (слова). Опубликована в 1911 году. Песня представляет собой ностальгическое воспоминание пожилых героев о юношеской любви и ухаживаниях.
    240.  Гарри Лаудер (Сэр Генри Лаудер, 1870 — 1950 гг.) — шотландский певец, комик и актёр. Уинстон Чёрчилль назвал его «величайшим послом Шотландии», который «своими вдохновляющими песнями и доблестной жизнью оказал неоценимую услугу шотландскому народу и Британской империи».
    241.  Артур Эдуард Пирс Броум Вейгалл (1880 – 1934 гг.) – английский египтолог, художник-сценограф, журналист и автор, чьи работы охватывают весь спектр от историй Древнего Египта до исторических биографий, путеводителей, популярных романов, сценариев и текстов песен.
    242.  Асфур – птица (арабск.).