Попаданец. Тюрьма 1997. Глава 1. Чужой срок

Сознание вернулось ударом. Не светом, не звуком — именно ударом. Коротким, тупым, в левую сторону черепа, будто кто-то приложил ломом изнутри.

Рот был полон железа.

Максим попытался открыть глаза — веки слушались плохо, как будто их пришили к скулам грубыми нитками. В нос ударила смесь: моча, хлорка, старая кровь и ещё что-то сладковато-гнилостное, от чего желудок совершил кульбит.

Он лежал на голом бетоне лицом вниз. Под правой щекой — лужа. Тёплая. По консистенции — даже думать не хотелось, по консистенции это была не вода.

— Очухался, Ботаник? — голос пришёл откуда-то сверху.

Максим попытался сфокусироваться. Прямо перед глазами — пол. Серый, в трещинах, с какими-то тёмными разводами. И пальцы. Чужие пальцы. Грязные, с обломанными ногтями, на левом безымянном — старая татуировка в виде колечка, загноившаяся по краям.

Это были не его руки.

— Я сказал, очухался, петушара?

Резкий толчок в ребро перевернул его на спину. Максим заорал — не от страха, от боли. Каждое движение отдавалось в позвоночнике так, будто там забыли походный костыль.

Над ним нависала рожа.

Это слово подходило лучше всего. Не лицо — рожа. Широкая, с мелкой сыпью по скулам, с бровями, сросшимися на переносице, и глазами — маленькими, светлыми, безжалостными, как у хорька, который уже решил, что ты — курица.

Кличка «Хорёк» напрашивалась сама собой. Или «Крыса». Но из-за плеча этой рожи выглядывала вторая — с бритой головой и свежим шрамом через всю мочку уха.

— Блевать сейчас буду, — прохрипел Максим. Голос тоже был чужим. Сиплым, надорванным, с каким-то металлическим призвуком.

— Да ты у нас больной, — хорёк усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы с чёрными точками у дёсен. — Ему говорят про долг, а он блевать собрался. Цирк.

Максим попытался сесть. Руки скользили по мокрому бетону, локти дрожали. Удалось. Потолок низкий, камера маленькая — метра три на четыре. За спиной нары, без матраса, голые доски. Окно под самым потолком, зарешёченное, сквозь него сочится сизый свет. Вечер или раннее утро — не понять.

На бетонном полу, между ним и дверью, сидел на корточках третий. Молчаливый. Лысый, с тяжёлой челюстью, как у боксёра-неудачника, и глазами, которые не выражали ровным счётом ничего. Такие бывают у людей, перерезавших не одну горло и переставших задумываться об этом после второй.

Хорёк ткнул его сапогом.

— Ты слушаешь вообще, умник? Девять штук баксов. С тебя. Вчерась. Где деньги?

Максим закрыл глаза. Голова раскалывалась, но сквозь эту боль пробивалось другое ощущение — холодное, почти спокойное. Он знал это чувство. У него в прошлой жизни — в той, настоящей — оно приходило перед серьёзными переговорами. Когда нужно было отключить эмоции и включить процессор.

В прошлой жизни.

Вот тут и началось самое странное.

Он помнил, кто он. Максим Градов. Тридцать четыре года. Собственное агентство экономической безопасности «Градов и партнёры». Разводы, шпионаж, сбор информации для крупных корпораций. Он был тем, кто вычисляет слабые места сильных мира сего, а потом продаёт эту информацию или торгует ею.

Дважды его пытались убить. Один раз удачно — пуля вошла под левую лопатку на парковке у «Азбуки вкуса». Он помнил, как бетон встречает затылок. Как тает картинка.

А потом — ничего.

А после ничего — запах мочи, бетон под щекой и чужие грязные пальцы.

Максим открыл глаза. Сделал резкий, рваный вдох — и поймал себя на мысли, что дышит ровно. Без паники. Это тоже было его фирменным — в любой непонятной ситуации не бежать, не кричать, а садиться и собирать данные.

— Где я? — спросил он. Спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что очнулся в луже собственной (?), не своей крови.

Хорёк на секунду завис. Переглянулся с лысым. Тот молчал, как рыба.

— Ты в жопе, Ботаник. Вот где. А если по-умному — ШИЗО, предбанник. Тебя на поезд отправляют завтра утром. Так что, говорю последний раз: девять тысяч долларов. Где?

Максим лихорадочно перебирал варианты. Девять тысяч — в 1997 году это сумма. Серьёзная. Озвучена в долларах, значит, замешаны не местные разборки за пайку хлеба. И кличка — «Ботаник». Тело, в которое он попал, не было блатным. Наоборот. Интеллигентный, слабый, запуганный.

— Какой срок? — спросил Максим.

Хорёк прищурился. Пауза затянулась.

— Оригинальный борзый ты, я смотрю, — произнёс он медленно, с явным усилием сдерживая желание ударить. — Или у тебя крыша поехала? Ладно, просвети, раз такой интересный. Две семёрки. Четырнадцать лет. Статья сто сорок шестая — разбой с насилием.

Четырнадцать лет. Разбой. Тело явно не тянуло на разбойника. Значит, подстава или глупость.

— Кто я? — этот вопрос Максим задал уже себе, но прозвучал он вслух.

Лысый молча поднялся. Он был огромен — под два метра, под потолок почти. Сделал один шаг, и Максим инстинктивно вжался в стену. Большой навис, глядя сверху вниз. Потом протянул руку и рывком поднял Максима за воротник куртки — казённой, грубо сшитой, из какой-то мешковины.

— Ты Соболь. Артём Соболь. По кличке Ботаник, — голос у лысого был низким, как гул затонувшей лодки. — И ты должен Абверу девять косых. Абвер не любит ждать.

Максим повис на его руке, как тряпичная кукла. Вес тела ощущался по-другому — килограммов семьдесят, не больше. Худой, жилистый, с длинными руками, как у подростка в период роста.

«Артём Соболь», — повторил он про себя. — «Две семёрки. Четырнадцать лет. Статья 146. Абвер».

Имя Абвер отозвалось чем-то смутно знакомым. Не немецкая разведка, нет. В девяностых это была кличка одного из смотрящих по Владимирской области. Максим вспомнил — его команда собирала досье на криминальных авторитетов для одного питерского завода. Абвер. Настоящая фамилия Абверкин. Вор в законе с 1993 года. Контролировал три лагеря и половину товарняков, идущих на Урал.

Значит, он попал не просто в тюрьму. Он попал под кого-то серьёзного.

— Девять тысяч, — повторил Хорёк, заходя сбоку. — Где, Ботаник? У братвы деньги тырить — это знаешь как? Рисоваться будешь. Весь этап.

— У меня нет девяти тысяч, — сказал Максим.

Это была правда. Он шарил по карманам казённой робы — пусто. Ни копейки. Ни зажигалки. Ни даже куска хлеба.

Лысый опустил его на пол. Хорёк вздохнул, как уставший учитель, которому надоел двоечник.

— Тогда, падла, ты труп. Абвер сказал: либо деньги, либо жизнь. И он слово держит.

Хорёк развернулся и пошёл к двери. Лысый — за ним. Тяжёлая железная дверь лязгнула, заскрежетал засов. И снова тишина.

Максим остался один в полутёмном бетонном мешке, в чужом теле, с чужой смертью на горизонте. Где-то за стеной громыхнула батарея — начало отопления, зима на носу. 1997 год. Год, когда доллар стоил почти шесть тысяч, когда в Москве ещё не отстроили «Охотный ряд», когда Интернет был диковинкой, а телефонные переговоры слушали через одну розетку.

Год, который Максим помнил. Потому что в 1997 году ему — настоящему ему — было семнадцать лет, он учился в школе и смотрел, как его отец, офицер КГБ, уходит в запой, потому что его отдел расформировали, а сосед-челнок привозил из Турции кожанки по двести баксов за штуку.

Максим сполз по стене на корточки и обхватил голову руками. Чужими, грязными, с татуировкой в виде колечка на безымянном.

«Соболь Артём, — подумал он. — Кличка "Ботаник". Четырнадцать лет. Долг Абверу. Что… что ты за жизнь прожил, парень? И во что ты меня втянул?»

Ответа не было. Только стук батарей отопления — тук-тук-тук, как отсчёт до первого рассвета в этом мире без смартфонов, без интернета, без привычной жизни.

Максим поднял голову. В углу камеры, там, куда не доставал свет из-под потолка, копошилось что-то живое. Крыса. Самая обычная, рыжая, с длинным хвостом. Она замерла, глядя на него маленькими бусинками глаз.

— Привет, 1997-й, — тихо сказал Максим. — Я вернулся. И я никому не должен девяти тысяч.

Крыса чихнула и скрылась в щели.

Оставалось одно: выжить завтра. Потому что его обещали отправить этапом утром. А значит, до утра нужно было придумать, как не умереть по дороге.

Максим Градов, профессионал по сбору информации, никогда не пасовал перед сложными задачами. Даже такими, где ставкой была его жизнь. А теперь — чужая жизнь. Что, впрочем, ничего не меняло.

Он закрыл глаза и начал вспоминать всё, что знал об Абвере, о колониях 1997 года и о том, что происходило с людьми, которые задолжали тем, кому не должны были задолжать.

В кармане его памяти, в ячейке под названием «абсолютно бесполезные сведения из новостей 1998–2005 годов», лежали ответы. Нужно было только дожить до утра.

А для этого — не спать. Ни секунды.

За дверью слышались шаги — двое, нет, трое охранников. Медленные, в сапогах. Потом голоса, неразборчивые. Потом смех.

— Ботаника-то не ссы.

— Да уже ссыт, небось, сутки.

— Скажи ещё, обоссался. Такие все ссыклы.

Шаги удалились.

Максим осторожно, стараясь не шуметь, встал и обследовал камеру. Два метра на четыре. Нары. Ржавый рукомойник в углу, из которого не течёт. Параша — дыра в бетонном полу с тяжёлым вонючим запахом.

И нацарапанная на стене над парашей надпись. Острым гвоздём, неровными буквами:

«Здесь сидел Соболь А. 1995. 23 года. Если читаешь это — меня уже убили. Не повторяй моих ошибок. Не верь Смоле.»

Максим провёл пальцами по буквам. Чужими пальцами. Со странным чувством дежавю — будто он уже переживал этот момент. Или должен был пережить.

— Не буду, — пообещал он мертвецу, чьё тело теперь носил. — Я не повторяю ошибок. Я их анализирую.

Он сел на нары, спиной к стене, лицом к двери. Положил руки на колени. Закрыл глаза. В голове разворачивалась карта — не географическая, социальная. Кто есть кто в этой колонии, куда его везут. Кого бояться. На кого ставить.

И одна важная мысль, которая пришла первой.

Его должны были сломать. В первую же неделю. Но он не был тем, кого можно сломать. Потому что он уже умер один раз.

И в следующей жизни умирать не собирался.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.