Попаданец. Тюрьма 1997. Глава 3. Шмон и прописка

Ночь в шестьсот восьмом оказалась хуже, чем камера в ШИЗО.

Спать Максиму не дали. Не специально — просто в бараке жило сто двадцать человек, и каждый второй храпел так, будто пилил дерево тупой пилой. Кто-то бредил во сне — выкрикивал имена, материл невидимых врагов. Пара человек играла в карты в углу, при свете коптилки из масла и фитиля. От их шёпота, от шороха карт, от запаха махорки, которая висела в воздухе плотной завесью, у Максима раскалывалась голова.

Ему выделили место на втором ярусе, у окна. Доски нар были голыми — матрас обещали завтра, после прописки. Спать пришлось на собственной куртке, подложив под голову валенки.

Максим почти не спал. Он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок (низкий, бетонный, с разводами сырости) и прокручивал в голове завтрашний разговор со Смолой.

Армен Слепой. Баня «Садко». Июль 1998 года.

Это была реальная история. Максим помнил её из какой-то старой подшивки «Коммерсанта», которую читал, готовя досье на уральские ОПГ. Армена Слепого — крупного вора в законе, контролировавшего половину Екатеринбурга — застрелили в сауне двумя выстрелами в затылок. Убийцу так и не нашли. Ходили слухи, что заказ пришёл из «Чёрного Беркута» — лично от Смолы, который хотел перекроить сферы влияния.

Но Максим помнил имя. Оно всплыло через десять лет — в 2008-м, когда одному бизнесмену из Новокузнецка предъявили обвинение в организации заказного убийства. Бизнесмен дал показания на своего партнёра, а тот, пытаясь смягчить приговор, назвал имя реального киллера. То самое имя.

В 1997 году об этом никто не знал. Кроме Максима.

— Проснулся, учёный? — голос Василия Кузьмича раздался откуда-то снизу. Старый уголовник спал на первом ярусе, прямо под Максимом. — Дрыхнешь, а скоро шмон. Новеньких всегда первыми гребут.

— Сколько времени? — спросил Максим, садясь. Спина затекла, шею свело, во рту — вкус вчерашнего чая и собственной усталости.

— Пять утра. Через час подъём. Можешь пока сбегать до параши. Только не ссы в коридоре — Гусь убьёт.

— Гусь?

— Местный козёл. Смотрит за чистотой. Думает, что он главный по быту. Но главный тут Смола. А Гусь — так, шестёрка.

Максим спустился с нар, ощупью нашёл в темноте валенки, натянул. Барак гудел — кто-то уже вставал, возился, матерился шёпотом. В углу всё так же шуршали карты — игроки не спали всю ночь.

Параша находилась в тамбуре, между двумя дверями — чтобы запах не проникал в жилую зону. Запах всё равно проникал. Максим задержал дыхание, сделал свои дела и вышел на свежий (относительно) воздух тамбура.

Там курили двое.

Молодые, подобранные, в идеально чистых робах — таких не носят в первый день. Курили они что-то необычное — пахло не махоркой, а дорогим табаком, «Кэмел» или «Мальборо».

— Ты новый? — спросил один, чуть старше, с прищуром и цепким взглядом.

— Соболь, — представился Максим. — Ботаник.

— Знали такого, — хмыкнул второй, тот, что помоложе, со свежим шрамом на брови. — Красный, кажется?

— Красный, — подтвердил Максим.

— Жаль, — сказал старший без тени сочувствия. — Хороших парней красный этап не красит. Ты, это... если чё, не дергайся сегодня. Будут шмонать. Они любят новеньких. Особенно красных.

Он кивнул на выход из тамбура, где уже слышались голоса конвойных и лязг металла.

— Спасибо, — сказал Максим. — А вы кто?

— Я Ключ, — старший приложил пальцы к груди, показывая татуировку под робой — ключ и сердце, символ тех, кто хранит общак. — А это Коготь. — Младший молча кивнул. — Мы при Смоле. Так что если обидит кто — скажешь нам. Но лучше не обижайся. Здесь обиды дорого стоят.

Они затушили самодельные сигареты о стену и ушли в барак, оставив Максима одного в тамбуре, в полумраке, пахнущем мочой и табаком.

Он постоял минуту. Потом вернулся на место. Нужно было готовиться к шмону.

Утренняя поверка на плацу «Чёрного Беркута» была похожа на съёмки фильма о конце света.

Четыре сотни зеков, построенных в ровные шеренги. Серые робы, бритые головы, одинаковые лица — затравленные, злые, пустые. Конвойные с автоматами по периметру. Опера с видеокамерами — снимали для отчётности. Вышки с пулемётами.

И холод. Ноябрьский, пронизывающий, впивающийся под робу, за воротник, в лёгкие.

— Отбой! — рявкнул динамик над плацем. — Поверка окончена. Группам приступить к работам на промзоне. Больничной группе — остаться. Новоприбывшим — следовать за конвоем в санпропускник.

Максим стоял в третьей шеренге, среди таких же новеньких — человек пятнадцать. Василий Кузьмич был где-то впереди, среди стариков. Молчун — справа от Максима, всё так же раскачивался и смотрел в никуда.

— Соболь! — выкрикнул прапорщик из конвоя. — Ко мне.

Максим вышел из строя. Прапорщик был маленький, щуплый, с лицом, покрытым рыжей щетиной, и глазами хорька — точь-в-точь такими, как у конвойного из ШИЗО. Может, брат. Может, тот же тип людей — жестоких от природы или от должности.

— Раздевайся, — велел он, когда они вошли в санпропускник — длинное бетонное помещение с бетонными скамьями и кафелем на стенах.

Санпропускник оказался раздевалкой, душевой и медпунктом одновременно. В углу стоял старый рентгеновский аппарат — им просвечивали зеков на предмет зашитых в тело запрещённых предметов. За столом сидел фельдшер — усатый, в очках с толстыми линзами, равнодушный, как гильотина.

Максим разделся. Снял робу, бельё, валенки. Остался в чём мать родила — в чужом, измождённом, покрытом шрамами и синяками теле.

— Повернись, — сказал фельдшер.

Максим повернулся.

— Руки вверх.

Поднял.

— Наклонись.

Наклонился. Фельдшер провёл рукой по его спине, между ног, залез в рот, заглянул в уши. Унизительно, больно, мерзко. Максим терпел. Он знал, что шмон — это не проверка. Это демонстрация власти. Способ показать, что здесь ты никто. Даже не животное. Предмет.

— Чистый, — сказал фельдшер прапорщику. — Ни зашивок, ни закладок. Можете забирать.

— Забирать? — переспросил Максим. — Куда?

Прапорщик усмехнулся. Его глаз дёрнулся — нервный тик, который он не контролировал.

— А у нас для тебя отдельная программа, Соболь. Личная. От самого начальника режима. Одевайся и иди за мной. Не рыпайся.

Начальник режима «Чёрного Беркута» носил кличку Баклан.

Максим узнал это, когда его, всё ещё мокрого после душа (вода была ледяной, мыло — вонючей зелёной жидкостью), втолкнули в кабинет на втором этаже административного корпуса.

Кабинет удивил. Здесь не было казённой мебели из ДСП, которую Максим видел в департаментах и управах. Вместо этого — массивный дубовый стол, кожаные кресла, ковёр ручной работы на полу. На стенах — картины: олени, лес, церковь, всё в золотых рамах. На подоконнике — комнатный лимон, ухоженный, с настоящими плодами.

За столом сидел человек, который никак не вписывался в эту картинку.

Баклан был огромен — под два метра, косая сажень в плечах. Лицо квадратное, с тяжёлой нижней челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Форма сидела на нём, как на быке седло — натянутая, готовая лопнуть по швам. На груди — награды. Настоящие: «За отличие в охране общественного порядка», «За безупречную службу» — Максим разглядел ленточки и понял, что Баклан был не просто начальником режима, а штатным, проверенным, системным человеком.

Системным настолько, что сам продавал часть этой системы.

— Садись, — Баклан указал на стул напротив. Голос у него оказался высоким, почти женским — контраст с внешностью был таким резким, что у Максима на секунду закружилась голова.

Он сел. За спиной щёлкнул замок — дверь закрылась. Прапорщик остался снаружи. Они были вдвоём.

Баклан изучал его долго. Смотрел как на вещь — и это было даже унизительнее, чем шмон в санпропускнике. Вещь можно продать. Вещью можно торговать.

— Соболь Артём Алексеевич, — начал Баклан, открывая папку с личным делом. — 1972 года рождения. Уроженец города Горький. Образование среднее специальное. Судим впервые, статья сто сорок шестая — разбой с насилием. — Он поднял глаза. — Дело пухлое. Потерпевших двое. Один — инвалид второй группы. Сломанный позвоночник. Твой?

Максим молчал. Он ничего не знал о преступлении Артёма Соболя. Он вообще ничего не знал об этом человеке, кроме того, что тот — должник, что его убили свои и что он ненавидел Смолу.

— Спрашиваю: это ты сломал человеку позвоночник?

— Я не помню, — сказал Максим. Это была полуправда.

Баклан усмехнулся. Взял со стола серебряную авторучку (монограмма «ВБ» — Владимир Бакланов, наверное), покрутил в пальцах.

— Не помнишь, значит. Хорошо. Знаешь, Соболь, я тут не для того, чтобы выяснять твою вину или невиновность. Мне плевать, убил ты или нет. Мне интересно другое.

Он встал, прошёлся по кабинету. Ковёр глушил шаги, от чего движения Баклана казались почти неслышными — и оттого ещё более угрожающими.

— Ты знаешь, что такое красный этап?

— Знаю, — ответил Максим. — Приговор. Его нельзя снять.

— Можно, — Баклан резко развернулся. — Я могу снять. Вот этими руками, — он показал свои ладони — огромные, с короткими пальцами, похожие на лопаты. — Я — начальник режима. Я здесь хозяин. Не Смола, не Абвер, не воры в законе. Я. Кто входит в эту зону, кто выходит, кто живёт и кто умирает — решаю я.

Он приблизился к столу, опёрся на него кулаками, навис над Максимом.

— Абвер заплатил мне две тысячи долларов за твою жизнь. Не за то, чтобы тебя убили. За то, чтобы я тебя Смоле сплавил. Понимаешь разницу? — Он выдержал паузу. — Абвер купил твой срок. Твоё будущее тело уже продано. Ты — товар. Оплаченный товар, который я должен доставить заказчику в целости.

Максим внутренне сжался, но внешне остался спокоен. Пульс стучал в висках, но голос, когда он заговорил, был ровным.

— Зачем вы мне это говорите?

Баклан выпрямился, засунул руки в карманы брюк.

— Потому что у меня есть предложение. Абвер хочет получить тебя живого. Но он не уточнял — в каком состоянии. Я могу передать тебя Смоле завтра. Могу через месяц. Могу вообще не передавать — просто закрыть в ШИЗО до особого распоряжения. Это стоит денег.

— У меня нет денег, — сказал Максим. — Вы видели моё досье. Ни кола ни двора.

— Знаю, — кивнул Баклан. — У тебя нет ничего. Кроме того, что ты знаешь.

Максим напрягся. Смоле он уже предложил информацию. Теперь Баклан — тот же интерес.

— Что я должен знать? — осторожно спросил он.

— Кто сдал общак «Северных» в позапрошлом году, — сказал Баклан. — Два миллиона долларов и золото. Дело было громкое, мусора нашли тайник. Кто-то настучал. Я хочу знать — кто.

Максим лихорадочно перебирал память. Два миллиона, «Северные», 1995 год... Он что-то такое слышал. В новостях? В старых отчётах? В досье, которое собирал для... для кого? Стоп.

— Я не знаю, — честно ответил он.

Баклан вздохнул. Устало, как учитель, которому надоел тупой ученик.

— Тогда, Соболь, у нас с тобой разговор окончен. — Он нажал кнопку на столе. Дверь открылась, вошёл прапорщик. — Отведи его в четыреста двадцать первый. И скажи оперу, пусть подготовят акт приёма-передачи. Завтра Смола получит свой красный товар.

Максим поднялся. Ноги дрожали, но он удержал равновесие.

— Подождите, — сказал он. — Не знаю, кто сдал общак. Но я знаю, кто убьёт Армена Слепого. Смола уже купил эту информацию. А вы — нет. Если вы передадите меня ему завтра, вы потеряете рычаг. Он будет знать больше вас.

Баклан замер.

В кабинете повисла тишина, такая же плотная, как запах махорки в бараке. Прапорщик переминался у двери, не зная, что делать.

Баклан медленно повернулся к Максиму. Его маленькие глаза сузились.

— Ты шантажируешь меня, Соболь? В моём кабинете?

— Предлагаю сделку, — поправил Максим. — Вы даёте мне неделю. Не передаёте Смоле. Я доказываю, что моя информация стоит больше, чем две тысячи долларов Абвера. Если нет... — он развёл руками. — Получите меня обратно. Живого или мёртвого — без разницы. Вы в любом случае не внакладе.

Баклан стоял неподвижно. Потом вдруг расхохотался — высоким, неприятным смехом, похожим на тявканье.

— Зелёный совсем пацан, а уже торгуется с начальником режима. — Он вытер выступившие слёзы. — Ладно, Соболь. Заинтриговал. Неделю даю. Но помни: если ты врешь, если твоя информация — фуфло, ты пожалеешь, что Абвер не купил тебя раньше. Уводите, — кивнул он прапорщику. — В барак. К остальным. Но глаз с него не спускать.

Прапорщик взял Максима за локоть и вывел в коридор. За спиной хлопнула дверь.

— Ты псих, — сказал прапорщик, когда они шли по длинному, плохо освещённому коридору. — В натуре, псих. Баклан не торгуется. Он берёт.

— Сегодня взял, — ответил Максим. — Неделю.

Он не знал, что будет через неделю. Он вообще не знал, будет ли завтра. Но он знал главное: его «будущее тело» не продано. Пока нет. Потому что продать можно только вещь. А он — не вещь.

Он — тот, кто знает будущее.

Четыреста двадцать первый барак оказался обычным — серым, вонючим, с трёхъярусными нарами вдоль стен. Но Максима туда не повели. Вместо этого прапорщик свернул в маленькую подсобку — бывшую кладовку, переоборудованную под камеру на одного человека.

— Здесь перекантуешься до вечера, — сказал он. — Потом прописка и распределение. Молись, чтобы тебя в шестисот восьмой не забросили. Там Смола по ночам не спит.

Дверь закрылась. Максим остался один в темноте — окна в подсобке не было, только вентиляционная решётка под потолком.

Он сел на пол, прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза.

В голове роились обрывки информации. 1997 год. Дефолт — год спустя. Криминальные войны на Урале. Смола, Абвер, Баклан, Армен Слепой. Имена, даты, события — всё это было в его памяти, но разрозненно, как пазл, который не хотел собираться.

— Что ты знаешь? — спросил он себя шёпотом. — Что ты на самом деле знаешь?

Ответ пришёл не сразу. Сквозь стук собственного сердца, сквозь шум вентиляции, сквозь далёкий лай собак на вышках.

Он знал не только будущее. Он знал механизмы. Как работает система, как принимаются решения, как можно манипулировать людьми, зная их слабые места. Он был специалистом по сбору информации. И сейчас его самая ценная информация — это он сам.

Максим открыл глаза и в темноте подсобки улыбнулся. Невесело. Но твёрдо.

— Неделя, — сказал он в пустоту. — Достаточно, чтобы перевернуть эту чёртову зону.

Где-то за стеной ударили в рельсу — сигнал к обеду. Лязг металла разнёсся по всей колонии, заставляя зеков бежать в столовую, конвоиров — хвататься за автоматы.

Начался его первый настоящий день в «Чёрном Беркуте».

И последний день, когда он был только жертвой.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.