Попаданец. Тюрьма 1997. Глава 5. Смотрящий

Трое суток в ШИЗО — это не срок. Это приговор, который каждую минуту приводит себя в исполнение заново.

Максим отсчитывал время по кормёжкам. Три раза в день открывалась кормушка, просовывалась железная миска, доносился запах перловки или гороха. Иногда, очень редко, давали кусок хлеба с маслом — это означало, что на воле воскресенье. Иногда баланда была с мясом — но это была не радость, а предупреждение: мясо в баланде означало, что кто-то из зеков умер, и его паёк перераспределили.

На третьи сутки Максим перестал спать. Не мог — железная койка впивалась в рёбра, красная лампочка жгла глаза даже сквозь веки, а сосед из соседней камеры — тот, что бредил — замолчал. Совсем. Ни шороха, ни дыхания, ни скребущего пальца по бетону.

«Умер», — подумал Максим равнодушно. Он научился отключать жалость на вторые сутки. Чувства — роскошь, которую выживающий не может себе позволить.

На четвёртые сутки — или на пятые, он уже сбился со счёта — дверь открылась.

Не кормушка — дверь. Тяжёлая, железная, с противным скрипом несмазанных петель. В проёме стоял хмурый прапорщик, тот самый, с рыжими усами. За его спиной — двое конвойных с автоматами.

— Выходи, Соболь. Твоя неделя ещё не кончилась, но есть разговор.

Максим поднялся. Ноги затекли, спина болела, голова кружилась от долгого лежания в темноте. Но он вышел сам — не опираясь на стены, не шатаясь. Шагнул прямо, спокойно, будто выходил из собственного офиса после совещания.

Прапорщик на секунду замер — оценил.

— Ничего себе Ботаник. Другие на четвёртый день на карачках выползают. А ты... — он не закончил, махнул рукой. — Ладно, пошли. Начальство ждёт.

Они привели его не к Баклану. Не в административный корпус. Не в барак.

Они привели его в здание, которое Максим раньше не замечал — маленькое, одноэтажное, в глубине зоны, прилепленное к стене, как раковина к днищу корабля. На двери табличка: «Пожарная охрана». Но внутри не пахло гарью, бензином или сыростью.

Внутри пахло кожей и дорогим табаком.

— Жди здесь, — велел прапорщик и вышел, закрыв за собой дверь.

Максим остался один в небольшой комнате. Стены обшиты деревом — настоящим, сосновым, с сучками и смолой. На столе — самовар, настоящий, тульский, с росписью. На подоконнике — цветы в горшках. На вешалке — несколько телогреек, явно не казённых, а пошитых на заказ, из плотной ткани.

И ни одного окна, кроме одного — маленького, под самым потолком, забранного решёткой.

«Контора смотрящего», — понял Максим.

Он слышал о таких местах. В каждой большой зоне у смотрящего было своё убежище — комната, куда не заходили ни конвойные, ни опера, ни даже начальник колонии. Здесь решались вопросы: кто живёт, кто умирает, кому выходить, кому оставаться. Символическая власть, превратившаяся в настоящую.

Дверь открылась без стука.

Вошёл человек, и Максим сразу понял — это он. Смотрящий.

Внешность оказалась обманчиво простой. Невысокий, сухощавый, в обычной — ну, почти обычной — робе, заправленной в хромовые сапоги. Лицо узкое, с резкими скулами, с глубокими морщинами вокруг рта — будто он часто улыбался, но давно разучился. Глаза — серые, спокойные, с тяжёлым, давящим взглядом. Руки — в наколках, старых, выцветших: звёзды на коленях, купола на груди, перстни на пальцах.

И кличка — Палач.

Максим знал её. Палач — смотрящий «Чёрного Беркута» до Смолы. В 1995 году он уступил место Смоле по решению воровского схода, но остался в колонии как «смотрящий за смотрящими» — наблюдатель, хранитель традиций. Старая школа. Те, кто помнил ещё 70-е, кто сидел при Брежневе и при Андропове, кто не сдал ментам никого и никогда.

— Здорово, — сказал Палач. Голос — негромкий, с хрипотцой, но каждое слово звучало как приговор. — Садись. Чай будешь?

— Буду, — ответил Максим, садясь на табурет. Стульев в комнате не было — только табуреты, грубо сколоченные из досок. Для смотрящего — сидеть на мягком западло, признак «фуфлыжности».

Палач разлил чай по двум железным кружкам. Чай был крепким, чёрным, с бергамотом — дорогой, импортный. Рядом на столе лежали куски колотого сахара.

— Пей, — велел Палач. Сам отпил глоток, не отрывая взгляда от Максима.

Максим пил. Чай обжигал губы, горло, желудок — трое суток баланды сделали своё дело, организм требовал нормальной еды. Но он пил медленно, не жадничая, не давясь.

Палач смотрел. Долго. Очень долго. Потом поставил кружку на стол и сказал:

— Рассказывай.

— Что именно? — спросил Максим.

— Всё. Кто ты. Откуда. Как здесь оказался. Почему не ссышь, когда все ссыт. — Палач откинулся на спинку табурета — на удивление, табурет держал, не скрипел. — И почему ты на Киче не молишься о пощаде.

— А должен? — Максим поднял бровь.

Палач усмехнулся. Беззлобно. Даже, кажется, с интересом.

— Должен. Красный этап — это крест. Ты идёшь на Голгофу. И, по логике, должен просить: «Помилуйте, мужики, не убивайте, я всё отдам, я всё сделаю». Но ты не просишь. Ты выбил нож у Клыка. Ты торгуешься с Бакланом. Ты... — Палач сделал паузу, — ты не молишься. Почему?

Максим отставил кружку. Собрался с мыслями. Врать смотрящему было бесполезно — он чуял ложь за версту. Но правду сказать тоже нельзя: «Я попаданец из будущего, знаю, кто кого убьёт через год, и поэтому не боюсь» — это прозвучит как бред шизофреника.

— Потому что я уже умер один раз, — сказал Максим.

Палач замер. На его лице впервые промелькнуло что-то похожее на удивление.

— В смысле — умер?

— В прямом. — Максим говорил медленно, подбирая слова. — До того, как стать Соболем, я был другим человеком. И я умер. Меня убили. А потом я очнулся в этом теле. В этой камере. С этим долгом. С этим сроком.

Тишина. Палач смотрел на него так пристально, будто пытался заглянуть под череп.

— Ты хочешь сказать, что ты... душа? Переселение душ? — Он сказал это без насмешки. Спокойно, как о чём-то привычном.

— Не знаю, как это называется, — ответил Максим. — Знаю только, что я помню свою прошлую жизнь. И помню вещи, которые здесь ещё не случились.

— Например? — быстро спросил Палач.

— Например, я знаю, кто убьёт Армена Слепого в бане «Садко» через восемь месяцев. Я знаю, что Смола не доживёт до 2000 года. — Максим сделал паузу, глядя прямо в глаза Палачу. — И я знаю, что вы, Палач, умрёте не здесь. Не в колонии. Вас застрелят на воле через два года после освобождения. Из обреза. Вы будете покупать хлеб в магазине.

Палач побелел.

Не побледнел — побелел, как мел. Его пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. Только на секунду. Но Максим заметил.

— Откуда... — начал Палач и замолчал. Сглотнул. Потёр переносицу. — Чушь. Ты не можешь этого знать.

— Не могу, — согласился Максим. — Но знаю.

Они сидели молча. Слышно было, как за стеной — в основной зоне — лают собаки, кричат конвойные, гудят динамики. А здесь, в конторе смотрящего, было тихо, как на дне колодца.

Палач поднялся. Прошёлся по комнате, разминая затёкшие ноги. Остановился у стены с фотографией — чёрно-белой, старой, из 70-х. На фотографии были люди — молодые, бритые, в хороших костюмах. Воры. Те, кто уже умер или сидит по пожизненным.

— Я прожил в зонах тридцать лет, — сказал Палач, не оборачиваясь. — Видел всякое. Людей, которые предсказывали смерть. Людей, которые знали то, чего не могли знать. Колдунов, магов, прорицателей. Все они врали. Все они были фуфлом.

Он повернулся.

— Но ты... ты не врёшь. Я вижу. Ты веришь в то, что говоришь. И это страшнее, чем если бы ты врал.

— Почему страшнее? — спросил Максим.

— Потому что, если ты прав — значит, будущее предопределено. Значит, ничего нельзя изменить. Смола умрёт. Я умру. Ты умрёшь. И все наши игры — фуфло.

Максим покачал головой.

— Нет. Знание будущего — это не приговор. Это карта. Можно знать, что впереди пропасть, и обойти её. Можно знать, что впереди враг, и подготовиться.

Палач вернулся к столу, сел. Налил себе ещё чаю — рука чуть дрожала, но он унял дрожь усилием воли.

— Ты говоришь — карта. А карту кто рисовал? Ты сам?

— Моя прошлая жизнь, — сказал Максим. — Я видел этот год. Я знаю, что случится через месяц, через три, через полгода. Я знаю, кто придёт к власти, кто потеряет, кто предаст. Я знаю, что доллар упадёт в августе 98-го. Я знаю, что Смола планирует войну с Абвером. Я знаю, что Баклан берёт взятки не только долларами, но и золотом — и хранит его в кабинете, в двойном дне сейфа.

Палач слушал, не перебивая. Когда Максим закончил, он долго молчал. Потом взял сахарницу, высыпал себе в кружку три куска — хотя обычно пил без сахара.

— Допустим, я тебе верю, — сказал он наконец. — Что ты хочешь?

— Выжить, — просто ответил Максим.

— Все хотят выжить. Но ты — не все. Ты хочешь не просто выжить. Ты хочешь выиграть. — Палач прищурился. — Ты хочешь стать хозяином зоны.

Это был не вопрос. Это была констатация.

— Если я не стану — меня убьют, — сказал Максим. — Смола убьёт. Или Клык. Или Абвер. Или вы. Вариантов нет. Только идти до конца.

Палач кивнул — медленно, обдуманно.

— И ты думаешь, я тебе помогу?

— Думаю, вам нужен союзник, — ответил Максим. — Смола забыл старые понятия. Он торгует жизнями. Он продал зону Баклану. Он вор в законе только по кличке, не по сути. А вы — старый. Вы помните, как было раньше. И вам не нравится, что стало сейчас. Я прав?

Палач не ответил. Но и не опроверг.

В комнате снова стало тихо. Только самовар шипел на столе, выпуская пар.

— У тебя осталось три дня, — сказал наконец Палач. — Через три дня Баклан передаст тебя Смоле. Если ты не докажешь за это время, что ты — не фуфло, что ты реально знаешь будущее и можешь его использовать... я не смогу тебя защитить. Даже если захочу.

— Мне не нужна защита, — сказал Максим. — Мне нужна информация. И время.

— Время — самая дорогая вещь в зоне, — усмехнулся Палач. — Его не купить, не украсть, не выменять. Его можно только отнять. — Он посмотрел на Максима с новым выражением — почти уважением. — Ладно, Соболь. Посмотрим, на что ты способен. Ты вернёшься в барак. Клык будет тебя ждать. Смола будет за тобой следить. А я... я буду смотреть.

Он встал, подошёл к двери, открыл её сам.

— Ступай. И помни: здесь, на зоне, чудес не бывает. Бывает только расчёт. Если ты ошибёшься — ты труп.

Максим поднялся. Ноги слушались лучше, голова была ясной. Он сделал шаг к двери, но на пороге остановился.

— Палач, — сказал он. — Тот человек, который застрелит вас через два года после воли... его зовут Вадим Корецкий. Он будет работать продавцом в магазине «Дикси» на окраине Челябинска. Он не знает, что вы — вор. Он просто захочет ограбить кассу.

Палач замер. Лицо его стало непроницаемым — но глаза выдали всё. Боль, страх, ярость, облегчение — смесь, которую Максим не мог расшифровать.

— Зачем ты сказал мне это? — спросил Палач глухо.

— Чтобы вы знали, — ответил Максим. — Будущее можно изменить. Вы можете не ходить в тот день в магазин. Или можете прийти туда с оружием. Выбор за вами.

Он вышел в коридор, где его уже ждали конвойные.

Прапорщик с рыжими усами хмыкнул:

— Живой? Палач ещё никого так долго не держал. Обычно через пять минут вылетают — либо с поручением, либо вверх ногами.

— Я живой, — сказал Максим. — Пока.

Конвойные повели его обратно в барак. По пути он видел зону — плац, вышки, собак, людей в серых робах, которые смотрели на него с любопытством и страхом. Слух о том, что Ботаник не отдал черпак и выбил нож у Клыка, уже разлетелся по всей колонии.

Теперь его провожали не как жертву. Как угрозу.

В бараке 608 его встретили молчанием.

Сто двадцать человек замерли, когда он вошёл. Кто-то сидел на нарах, кто-то стоял у стен, кто-то мылся в умывальнике. Все повернули головы.

— Здорово, мужики, — сказал Максим, проходя к своему месту.

Ему никто не ответил. Но и не плюнул вслед. Не отодвинулся. Не сделал вид, что не заметил.

Это был знак. Тонкий, почти незаметный для постороннего глаза, но Максим его считал. На зоне молчание в ответ на приветствие означало только одно: «Мы тебя услышали. Мы подождём. Докажи, что ты достоин разговора».

Он поднялся на второй ярус, сел на свои нары, прислонился спиной к холодной стене. Сосед — Хрящ — отодвинулся на полметра, но не отвернулся. Смотрел расширенными глазами.

— Ты чё... ты чё, Ботаник, — зашептал он. — Ты чё натворил? Палач к тебе приходил? Сам Палач?

— Приходил, — спокойно ответил Максим. — Чай пили.

— Ты... ты врёшь, — выдохнул Хрящ. — Палач ни с кем чай не пьёт. Он даже со Смолой не пьёт.

— А со мной попил, — пожал плечами Максим. — Вопросы есть?

Хрящ замолчал, придавленный не столько словами, сколько интонацией. В голосе Ботаника появилось нечто, чего не могло быть у красного, у должника, у жертвы. Власть. Настоящая, не наглая, не купленная, не заслуженная — просто взятая.

— Ну ты и... — Хрящ не закончил.

Максим закрыл глаза. Ему нужно было отдохнуть. Завтра — новый день, новый разговор, новые враги. Смола будет ждать. Клык будет ждать. Абвер будет ждать.

Но теперь у него был Палач. Не союзник пока — но и не враг. И это уже было победой.

— Доброй ночи, — сказал Максим в темноту барака, где никто не спал, но все притворялись.

В ответ — тишина. Тишина, полная ожидания.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.