Перевёрнутый мир Гоблинов Глава 12

     Глава 12
     «Зеркала правды»

     Всё крутится вокруг чего-то, кружит на высоких скоростях, в бесконечном космосе, подчиняя одно другому. Вращение — это важная часть физики звёздного коллапса. Каждый миг изменяет развитие всего сущего, а вот золотые стрелки часов стоящие на полке давно остановились.
     Готовясь к самому худшему, я тихо двигаюсь к выходу и слышу подозрительный шорох, неровное зловонное дыхание. Внезапно в оконном проёме появляется громадная голова пришельца. Стекло взрывается, рама влетает внутрь. Линда пятится, запинается о банку с краской, вскрикивает, с грохотом падает на спину, бьётся головой о железную гардину и смолкает. Смертоносное оружие выскальзывает из её руки. У меня появляется надежда, призрачный шанс. Пытаюсь встать, но ноги не слушаются — лежу, как гипсовая статуя.
     Опасная тварь с противным человеческим лицом истошно клацает острыми треугольными зубами, демонстрируя демоническую одержимость. Старается проникнуть в комнату, рычит, скребётся, но исполинские размеры не позволяют этого сделать. Несущая стена трескается, в воздухе, словно крупные снежинки, порхают куски штукатурки. Чудовище настойчиво вгрызается в бетон, постепенно увеличивая проход, засыпая паркет каменным крошевом. Через несколько минут его голова сможет протиснуться в большую дыру. В этот момент массивный диван, висящий на потолке, срывается с винтов и острым углом с металлической ножкой попадает точно в нос чужака.
     Тот издаёт гортанный низкочастотный рёв такой силы, что раздвигает пространство, соединяя наш мир с другим, неизвестным. Из чёрной темноты тянутся белёсые линии — щупальца.
     — Господи, куда я попал? — бормочу, сотрясаясь от страха.
     Холодные липкие пальцы касается моей груди, и кто-то очень медленно на распев вкрадчиво шепчет загробным басом:
     — «Инфернальность. Запомни».
     Невесомо поднимаюсь в чёрной пустоте и вижу своё тело, лежащее на светлой стороне рядом с глиняным кувшином. Панический ужас охватывает душу. Возникает нехорошая вероятность навсегда остаться в незнакомом месте, где всё совсем не так, а возможно, ещё хуже. На этот раз колокол звучит гораздо громче, будто сам Всевышний решает напомнить о себе чистым протяжным звоном. И я неизвестно каким образом оказываюсь в своём теле, словно меня умело впихнули в давно не чищенный кожаный мешок. Чувствую силу и, медленно повинуясь древним рефлексам, встаю на дрожащие, как у новорождённого телёнка, ноги.
     Дом трясётся. Неудачно покачнувшись, фигура знаменитого атлета выпускает бутылку вина. Стеклянный сосуд падает, рассыпаясь на тысячу осколков, и каждый смотрит на мир острым, режущим блеском. Вслед за ним отправляется звуковой плеер. Ударившись о пол, призывно звякает, загорается, моргает глазами индикаторов, порывисто дёргаясь стрелками, и самопроизвольно включается. Да громко! Помещение наполняется спиртовыми парами и забытым джазом, от чего хочется летать как птица.
     — «Па-ба-па!
     Парабапаба.
     Па-ба-па!»
     Настойчиво стучат барабаны, возбуждающе звенят гитары, саксофоны с ритмичным придыханием выводят мажорные пассажи, вызывая противоречивые эмоции, устойчиво переходящие в положительную сторону. Нечто давно забытое, невостребованное сознанием, оттаивает в донных слоях памяти. Тонкий солнечный луч становится шире, расплывается в доброй улыбке создателя. Перевёрнутая картина рок-группы, висящая на стене, принимает правильное положение. Музыканты дружно танцуют, поют, мастерская идёт ходуном.
     Знаменитая скульптура атлета с треском набирает воздух, вздыхает — раз, другой — и оживает. Уверенно клонится, поднимает разбитое горлышко бутылки и с невозмутимостью опытного киллера прицельно метает его в лоб монстра. Гипсовая балерина грациозным прыжком покидает золотой шар и кидает длинное весло как боевое копьё, значительно дополняя бросок храбреца. Глаза на бледных лицах изваяний моргают, становятся настоящими, как у людей. Происходящее граничит с чистым безумием в невообразимой степени. Линда, опираясь на сломанный стул, поражённо рассматривает бегающие фигуры, затем устремляет опасливый взгляд на грязную обшарканную мебель, висящую над головой. Ей кажется, что она попала в старый заброшенный склад чужих недосмотренных снов. Душу охватывает глубокий ужас, безысходность и покорность судьбе. Здание трещит, стол, находящийся на потолке, скрипит, переворачивается, зависая в неустойчивом равновесии на одной ножке. Небольшой пушистый комок вываливается и попадает на заляпанный глиной гончарный круг. Неожиданное падение придаёт вращение рассохшемуся станку. Все, включая ожившие скульптуры, как заворожённые, смотрят на него, внимательно сопровождая магическое кружение. Я машинально протягиваю руки и тотчас отдёргиваю. Это же мумия, высохший труп Шрёдингера.
     Жалобно взвизгнув, супруга вздрагивает и встаёт. Кот кружится, как на колдовской карусели воскресения. Очищающий, давно забытый хруст, как чарующий мотив,
     оживляет,
     оживляет,
     оживляет,
     оживляет, но не пушистого друга, а трогательные воспоминания прошлого. В заплаканных глазах Линды сияет инстинктивный страх, но где-то очень глубоко уже пробивается свет отчаянного предвкушения свободы. Видимо, звон колокола, мажорная вибрация струн упавшей гитары, мумия Шрёдингера вызвали у неё стресс, снимающий пелену забвения. Совокупность этих событий порождает нужный тон, создаёт своеобразный ключ к просветлению. Она тянет дрожащие руки, кричит осипшим голосом, с силой выдавливая слова:
     — Са-ша, по-мо-ги, спа-си!
     О Боже, сколько времени я не слышал родного имени, а не цифрового обезличивающего номера «М12–4 С…» для удобного машинного учёта? Они, с лёгкостью покоряющие просторы вселенной, не смогли вытравить настоящее имя, данное при рождении, безжалостным кодированием.
     Раздувшийся до метрового размера куб, служивший трелянским терминалом новой реальности, взрывается электрической вспышкой. Атлет и балерина добивают раненую тварь, забрасывая её черепками и поделками из глины. Разъяренное животное воет, бьётся в конвульсиях, летит вниз, сминая горниста. Глухой булькающий удар и в раскрытой пасти монстра вместо языка блестит медная труба. Звучит финальный аккорд. Скульптуры немедленно занимают прежние места, окаменело застывают в образцовой неподвижности. Ни вздоха, ни шелеста. Я быстро, насколько возможно, хватаю Линду, тащу к дверям. Всего лишь несколько секунд, но они кажутся вечностью. Одновременно закрываясь от «Зеркала правды» трясущимися руками, чтобы не видеть опухших тел и обезображенных лиц, мы выскакиваем на лестничную площадку, где пахнет едкой плесенью и вожделенной свободой. Нужно бежать на звук колокола.