Глава 26

Отшельник издох, совсем немного не дойдя до опушки Великого леса. Странные звуки, исходящие из его утробы, превратились в хрип. Суставчатые ноги подломились, и туша тяжело ударилась о землю. Ноги, клешни, усы скребли землю, разбрасывая листья и хвою. Тело изгибалось и снова хлопалось наземь.
Пёс с воем умчался в лес. Томори отскочил подальше, чтобы умирающее чудовище не задело его. Тикаэла ругалась на чём свет стоит, кричала, приказывала Томори разобраться…
«Интересно, как он мог в этом разобраться? Оживить несчастного урода, которого она сотворила на побережье?» С внезапной ясностью Томори осознал, что Тикаэла захочет наказать его, ударить, сорвать плохое настроение… Но убить не посмеет. Иначе она просто не доберётся до людского города.
Догадка Томори была верной. Тикаэла не стала даже наказывать его. Когда агония Отшельника закончилась, она брезгливо ткнула его носком сапога.
– Хоть бы до тракта дотянул, проклятый! Что за твари кругом – одни никчёмные слабаки!
К её огромному сожалению, часть вещей была безнадёжно испорчена. Томори даже позволил себе улыбнуться, когда хозяйка отвернулась. Он понимал, что весь груз придётся тащить ему, пусть же эта тяжесть станет меньше!
В это время года в лесу смеркалось рано. Откуда-то издали послышался волчий вой.
– Шевелись, – бросила Тикаэла, – мы не можем оставаться рядом с этой дохлятиной. Волки сожрут её, а потом нас за компанию.
Томори с большим трудом поволок по земле тюк с уцелевшими вещами. На спину взвалить его Томори не смог. Откуда-то вернулся Пёс и радостно запрыгал вокруг приятеля. Томори даже не мог погладить его. И не оттого, что Тикаэла смотрела, а оттого, что руки, занятые вещами, дрожали от напряжения.
* * *
На опушке Великого леса потянуло дымком. Тикаэла то и дело морщилась: запах ей не нравился. Томори тоже незаметно принюхался. Пахло чем-то съестным. Рот Томори наполнился слюной: Тикаэла постоянно подгоняла его, а еды осталось немного. Только для самой Тикаэлы. Пёс то и дело водил носом и облизывался. Ему Тикаэла не давала ничего. Правда, Пёс убегал куда-то в лес и возвращался уже не таким голодным. Томори предполагал, что Пёс ловил какую-то мелочь и жрал живьём. Томори и сам готов был так сделать, но под холодным взглядом хозяйки продолжал переставлять ноги в нужном направлении.
Томори споткнулся, когда они уже вышли из леса. Дымком и съестным пахло всё сильнее, в отдалении брехали собаки, и Пёс радостно отвечал им. Подняться Томори не мог, как ни старался. Краем глаза он видел, как Тикаэла уселась неподалёку на бугорок, поросший травой, сорвала травинку и принялась жевать её, как будто Томори здесь не было.
Как долго он лежал, уткнувшись лицом в землю, Томори не знал. В конце концов он опёрся на трясущиеся руки и с трудом поднялся. Тикаэла сидела в той же позе, с травинкой в уголке рта.
– Скоро стемнеет. Вон там, – она махнула рукой, даже не повернув головы к своему рабу, – человеческая деревня. Ты должен добыть еды.
Томори неверящим взглядом уставился на неё, позабыв о запрете глядеть в лицо. «Добыть еды? В человеческой деревне? Как ему это сделать?!»
– Чего уставился? Ты есть хочешь? Вижу, что хочешь. Так иди и добудь еды. Попроси, купи, укради – мне всё равно.
«Ей всё равно…» Остатки провизии, взятой в дорогу, Тикаэла оставила только для себя. Слово «купить» прозвучало для Томори издевательством. Деньги в своей жизни он видел, лишь когда покупали или продавали его самого.
«Попросить? Интересно, как здесь встречают чужаков? Судя по собачьему лаю, так и встречают – зубами и когтями. Остаётся один выход – украсть».
– Я подожду ночи, – ответил Томори, и голос его был хриплым из-за усталости, голода и жажды.
* * *
Крестьяне возвращались с поля уже в темноте. Томори, как и все дроу, прекрасно видел ночью, поэтому следил за каждым человеческим силуэтом. Люди были измучены не меньше, чем он сам, и Томори был этому рад.
Когда все разошлись по своим хижинам, а собаки лишь лениво перебрехивались через плетни, Томори рискнул приблизиться к деревне. Он чуял еду, но понимал, что добраться до неё слишком сложно. «Забраться в курятник?» Птицы поднимут дикий шум, а собаки будут захлёбываться лаем от злости. «Стащить хлеб? Но где он?» Запах хлеба сводил с ума и заставлял сглатывать слюну. «Выкопать что-нибудь на огороде?» Томори понятия не имел, что именно следует выдрать из грядки. Он был комнатным рабом, а не полевым.
Он крался вдоль деревни, принюхиваясь и прислушиваясь. Плеск. Лесная речка здесь разливалась, не стиснутая более корнями мощных деревьев, и ушлые человеки построили себе мельницу. Томори слышал плеск мельничного колеса.
Ноги сами понесли его туда.
Кажется, у мельника была самая толстая и ленивая собака в деревне. Почуяв Томори, она сонно гавкнула, но тут же опустила голову на лапы. Томори разглядел верёвку у собаки на шее. Привязана. Его затопило облегчение.
Обойдя двор мельника, Томори обнаружил, что во дворе под навесом сушатся лепёшки. Это были третьеводнишные лепёшки, которые едят во время жатвы, когда недосуг печь свежий хлеб. Он чуть не ринулся, чтобы схватить одну из них, но гигантским усилием воли сумел сдержаться. «Нужно что-то посущественнее хлеба».
Оглядываясь по сторонам, Томори не смотрел под ноги и едва не упал, наступив на какое-то подобие деревянного щита. Сверху щит был придавлен камнем. Из-под щита шёл одуряющий аромат вяленого мяса. «Погреб! Это дверь в погреб!» Томори упал на колени. «Хвала Ллотх, она не отвернулась от несчастного раба! Мельник устроил погреб во дворе! И его собака привязана!»
Томори ловко переставил камень на землю – откуда только силы взялись? – и откинул деревянную крышку. Видимо, мельник и в страшном сне не мог представить, что к его запасам кто-то посмеет подобраться. Томори был искренне ему благодарен за такую самоуверенность.
Мясной дух ударил в ноздри. Сердце загрохотало в груди, и Томори побоялся, что этот грохот поднимет всю деревню. Звёзды смотрели с неба так же холодно, как Тикаэла. Никто не бежал с криками: «Бей чужака!» Томори понемногу успокоился. Он лёг наземь, опустил руку во тьму погреба, где его глаза различали какие-то крюки и подвешенную на них снедь. Томори жадно сорвал несколько кусков и с трудом остановил себя. Нельзя брать слишком много, нельзя привлекать внимание. Он осторожно закрыл погреб и снова придавил крышку камнем.
Теперь можно вернуться к навесу за лепёшками. Томори складывал свою добычу за пазуху. Наверное, после этого лепёшки пропитаются запахом его пота. «Плевать. Главное – донести, не уронить и не потерять».
Томори крался между постройками, о назначении которых даже не догадывался. Под стеной одной из них – наверное, сарая – стояла перевёрнутая вверх дном тачка. Её массивные колёса были задраны к звёздному небу, а ручки упирались в тёплую землю. Воистину, Томори сегодня был удачлив! Он снова мысленно поблагодарил Ллотх – мало ли, вдруг услышит! – и, схватившись за добротные ручки, с трудом перевернул тачку. В её нутро немедленно отправилась вся его ночная добыча, которую Томори прикрыл рваным мешком от муки, валявшимся тут же.
Он сделал всё, что мог. Можно возвращаться.
* * *
Байль оглядывал тракт, на который им предстояло свернуть. В это время года проезжающих было немного. Другое дело, когда урожай будет собран, из города потянутся сборщики налогов, а в город – желающие поторговать… Раньше, давным-давно, по этому тракту езживали и гномы с Железных гор. В те времена в городе была для них работа: постройка домов и складов, ювелирные и кожевенные мастерские, лавки аптекарей… А потом барон велел гномам больше не появляться в его городе.
Многие обороты Байль таил обиду. Но сейчас времена менялись. Барона не стало, и гномов позвали в Жадвиль. Байль хмурился и оглаживал густую каштановую бороду.
– Эй, Байль! – крикнули сзади. – Едем или нет? Чего ждём?
– Едем! – зычный голос Байля прогремел на весь караван.
И всё зашумело, затопало, заскрипели колёса, поворачивая на человечью дорогу.
* * *
Томори толкал перед собой нагруженную доверху тачку. К его большому облегчению, никто их не преследовал и не требовал наказания за кражу. Тикаэла милостиво позволила ему поесть вволю и даже разрешила выспаться, поэтому сегодня Томори чувствовал себя гораздо лучше. Пёс трусил рядом. Его плешивый бок начал зарастать шерстью, и теперь Пёс выглядел не таким жалким, как раньше.
У Томори очень быстро устали руки: он не привык таскать тяжести, но жаловаться не смел. Если бы пришлось нести груз на себе, он бы, наверное, вообще не смог двигаться.
Сама Тикаэла шла налегке, подставляя красивое лицо тусклому солнцу. Её танцующая походка вызывала у Томори глухое недовольство. Он сам себе удивлялся: что случилось с ним в этом путешествии?
– Стой, кому говорю!
Хозяйский окрик сопровождался ударом плети. Её-то Тикаэла взять не забыла и в пути не потеряла. Томори, вздрогнув, остановился. Пёс мгновенно поджал хвост и спрятался по другую сторону тачки.
– Ты оглох, что ли?! Или тебя по голове в той деревне приложили?!
Томори не понимал, чего она взъелась. «Придётся молчать и терпеть».
– Сзади караван, – соизволила пояснить Тикаэла. – Скорее всего, гномий.
Томори удивился тому, что так глубоко задумался и не услышал шума. Трудно было не услышать скрип колёс, рёв ослов и мулов, крики погонщиков…
Томори опустил ручки тачки на землю, пользуясь небольшой передышкой, и обернулся. Сзади, довольно далеко от них, виднелось облако пыли. Его вздымал караван, шедший по тракту.
* * *
Байль издали увидел двух путников на дороге.
– А вот и люди! – заметил один из мастеров, ехавших в Жадвиль в составе каравана. – Давненько мы их вблизи не видали.
Байль пригляделся. Зрение у него было получше, чем у многих его товарищей.
– Это не люди, – ответил он.
– А кто же? Границу человечьих владений мы уж давно пересекли!
– Один из них – дроу, – медленно проговорил Байль.
– Что двоим дроу здесь делать?
– Второй – не дроу. Кожа светлая.
– Дроу в компании человека?!
– Такое мы увидим только в Жадвиле, – усмехнулся Байль. – Там нынче новые порядки. А здесь… Это эльф. И его раб.
Спутники Байля умолкли. В таком настороженном молчании они нагнали путников.
Эльф на поверку оказался эльфийкой. Байль заприметил лёгкую плётку, которую эльфийка сразу спрятала за спину. Даже без этой плётки можно было понять, что рядом с ней раб: несчастный дроу толкал перед собой гружёную тачку, мышцы, непривычные к такой работе, вздувались от напряжения, а взлохмаченные волосы были влажны от пота.
* * *
Томори обрадовался случайной передышке. Он смог перевести дух и утереть пот со лба. Хорошо бы глотнуть воды, но Тикаэла ничего не говорила об этом, а просить её при посторонних зрителях Томори не хотел. «Ни к чему лишний раз унижаться».
Гномы расспрашивали Тикаэлу, куда она собралась. Томори удивлялся, как легко ей даётся ложь. Точнее, избегание прямой правды. В таких речах эльфам не было равных.
– Где-то в человечьем городе есть артефакт, – пока Тикаэла говорила, от её лица невозможно было отвести глаз, – он принадлежал мне. Но давным-давно этот артефакт… был утерян. Сейчас я снова чувствую его голос. Хочу узнать, что с ним стало.
– Что ж, прекрасная Тикаэла, в городе тебе следует обратиться к его новой управляющей. Думаю, она не откажет тебе в помощи. Если желаешь, можешь ехать с нами. Наш путь тоже лежит в Жадвиль.
Жадвиль… Томори впервые услышал название города, куда они направляются. Правда, слова гнома о новой управляющей, которая не откажет в помощи эльфийке, не внушали надежды. Наверное, управляющая – жестокая и холодная, словно мать-повелительница клана убийц…
Но сейчас Тикаэлу с почестями усадили на одну из повозок, а Томори отправили куда-то в арьергард каравана. Тачку с вещами погрузили на телегу. Томори позволили усесться рядом. Пёс весело трусил по дороге невдалеке.
Когда караван вновь тронулся с места, Томори протянули мех с водой и краюху чуть подсохшего хлеба. Лучшего дня он не помнил со времени разгрома родного клана.