Сюжеты из жизни

 Сюжеты из жизни
                О сборнике новелл Александра Чурилова

     Романтика странствий, неуемное желание больше и лучше узнать окружающий мир и все живущее в нем, словно магнит, влекут очень многих людей. Бог щедро нас одарил любознательностью. Но некоторым этого мало. Они не довольствуются познанным. Им непременно надо поделиться с другими, поведать о том, что увидел, узнал, испытал. И они не успокоятся, пока не сделают этого.

     Таков и Александр Чурилов – романтик и философ, вдумчивый исследователь, талантливый публицист и рассказчик. Мне представляется, что особенно комфортно он чувствует себя в общении, когда кого-то слушает, наблюдает и удивляется, когда может высказаться сам. В таком общении он обретает особую душевную гармонию, вдохновенно и щедро делится тем, что подсмотрел у жизни. Об этом убедительно свидетельствует сборник его новелл. Перед нами яркая палитра человеческих судеб, переживаний, образов. Его герои – обычные люди, но их восприятие жизни, их поступки убеждают: в натуре, душе человеческой, как и в окружающем мире, далеко не все изведано и понято.
     Увлекая читателя в тонкую сферу взаимоотношений между людьми, автор дарит нам возможность ощутить возвышающую и укрепляющую силу дружеских уз, щедрость и теплоту любящего сердца, представить себя участником непростых и волнующих жизненных коллизий.

     В одной из новелл («Зимник») предстает перед нами суровая реальность заснеженной и пустынной таежной трассы, где после дорожной аварии нефтяникам, геологам пришлось принимать решения, от исхода которых зависела их жизнь. Не всем дано выйти
победителями из таких передряг. Выдюжит, не сломится лишь самый сильный. Но и его подстерегают не менее суровые испытания, которые приносят порой пленительные встречи и чувства. В каждой фразе новеллы – напряжение, динамика, колорит. Чтобы пробиться через сугробы, сквозь пронизывающий насквозь ветер, как и через леденящую пелену человеческого непонимания, необходимы выдержка, воля, твердость духа. «Пускай морозный воздух стережет тайгу, далеко предупреждая о каждом шорохе, но это звуки спасения, звуки жизни и надежды на возвращение любви»…

     Раскрывая внутренний мир своих героев, автор фокусирует внимание на их поступках,   тонко   живописует   состояние   души, помечает своеобразие характеров, разнополярность нравственных ресурсов людей. А  движение   сюжета в его новеллах динамично и многообразно, поскольку идет от динамики и многообразия жизни.

    Особое место в сборнике занимают размышления автора о проблемах  окружающей среды, отношении людей к той сфере, в которой они живут и которую оставят потомкам. О родном Днепре, горах Киргизии, братьях наших меньших, историях, приключившихся с охотниками, - все живо и образно. Неравнодушно и увлекательно делится автор впечатлениями о своих путешествиях, с юмором, а иногда и с иронией воспроизводит реальные и сказочные истории.

     Многое из того, о чем повествует Александр Чурилов, пережито и прочувствовано им самим. Судьба подарила ему немало незабываемых встреч в геолого-разведывательных экспедициях, в период его непосредственного участия в разработках нефтяных кладовых Гомельщины и Сибири, в журналистских командировках. В самом деле, судьбу любой книги, как писал Михаил Алексеев, нельзя отрывать от судьбы ее автора, равно как и его собственную судьбу нельзя отрывать от судьбы его родины.


     Сборник новелл – свидетельство профессиональной зрелости автора, его патриотизма, влюбленности в жизнь. Произведения Александра Чурилова – творческий вклад в отечественную литературу и публицистику.

Валерий Логвин
заместитель Главного редактора РУП « Издательство
«Белорусская Энциклопедия» имени Петруся Бровки»,
заслуженный деятель культуры Республики Беларусь






               












      

               Жил я, помнится, что жил
                Вместо предисловия

                Пацанам 60-х посвящается
      
     Нам повезло выжить. Нет, нам повезло родиться. Потому, что выжили в войну наши отцы, потому, что вернулись живыми из сталинских застенков наши деды.

     Нас, пацанов из поселка нефтяников на юге Киргизии, травили дустом. Поля округ поселка были засеяны хлопком и его постоянно опыляли с самолетов. В жару мы носились без головных уборов, и желтый вонючий порошок сыпался нам на головы. Мы пили воду из мелиоративных арыков, и глина скрипела на зубах, а студеная и чистая речка Майли-Су, по-киргизски Чудесная вода, оказывается, вытекала из высокогорных урановых рудников.

     Мы воспитывали друг друга в играх, драках, разговорах до полночи о прочитанных и выдуманных приключениях. Мы сами организовывали футбольные турниры. Между классами, между улицами. И постоянно чинили единственный кожаный мяч. Мы дрессировали злобных варанов и объезжали диких ослов.

Мы уходили в горы без инструкторов и взрослых. Первую смерть, которую увидел я, была смерть моего одногодка, упавшего со скалы. До сих пор помню его   бледное лицо в гробу. Тогда я подумал, что, наверное, именно так выглядит ангел. Я же выжил. Потом мы делали
самострелы и бомбы, начиняя завальцованные трубы мелко изрубленной горючей кинопленкой. Моему товарищу оторвало пальцы
на руке. Я остался цел. Потом в бессмысленных драках моим друзьям пробивали кастетами головы и дробили ребра цепями, меня же только два раза доставали исподтишка ножом в спину. Но мы не обращали на это внимания. И никто ни на кого не подавал в суд.

      Мы воровали ничего не стоящие арбузы и ели их в тополиной роще, разломив через колено. Бутылку лимонада мы передавали друг другу, тщательно вытирая горлышко грязной рукой. Мы ходили друг к другу в гости без предупреждения. 

     Когда в нашем доме появился первый телевизор, вся улица приходила смотреть передачи. Взрослые сидели на принесенных табуретках, мы, пацаны, лежали в покат на полу.   

      К девчонкам мы относились так же, как и к отличникам. Мы их уважали и не обижали, но в свою компанию не принимали.

     Сегодняшнему поколению трудно представить, как можно жить без этого современного «колокольчика на веревочке» -- мобильника. Еще не почистив зубы, мы открываем Интернет. С другом мы общаемся с помощью е-mail-сообщений. Даже, если он находится в кабинете напротив.

     Отдых на Кипре, асфальтовая иномарка. Для нас тогда Прибалтика уже была заграницей, а «козел» -- ГАЗ-69 – лучшим вездеходом. Завидный тюнинг – меховой руль, эпоксидная ручка коробки передач с игрушкой-автомобилем внутри и футбольный мяч на заднем стекле. А телевизор, переключать каналы в котором нужно было плоскогубцами! А холодильник, который при  работе начинал рычать, трястись и бродить по комнате!  А автоматы с газированной водой! Три копейки – с сиропом, копейка – чистая. И граненые стаканы. Ведь их никто не воровал! Даже алкаши приносили обратно!

     А фраза отца: «Чтобы телевизор покупать, надо сначала штаны приобрести!» А мамино: «Я тебе сейчас покупаю, но это будет на день            
рождения». Или волшебная бабушкина просьба на прощание: «Только банки верните!»
 
     Родители нас любили, но не лезли из кожи вон, чтобы выделить свое дитя заграничной курткой  или невиданным магнитофоном. Мы не обращали внимания на мишуру. Все наши поступки и ошибки были собственными. Нас приучили ни за кого не прятаться. Наши родители не могли представить, как можно идти против закона. Дать мзду врачу или чиновнику, откупиться от милиции – это было позором. С парнем, который боялся службы в армии, девушки предпочитали не встречаться.

      Наши отцы и матери всегда тяжело работали, но честно жили. Они признавали наше право выбора, право на риск и неудачу.  Нам повезло, что наше детство и юность закончились до того, как пришли другие нравы. «Откосить» от армии – подвиг. «Развести лоха» -- верх предприимчивости. Обмануть девчонку – этим гордятся. И не стыдятся жить за счет родителей-пенсионеров. Мечтают только об одной своей книжке -- чековой. Киношный герой, в лучшем случае, -- честный, но много пьющий мент. Бандиты становятся примерами для всеобщего подражания. Девчонки всерьез считают проституцию профессией.

     «Хорошие» мальчики сидят за компьютером, играют в нем за сборную Бразилии по футболу, носят майки с именем Рональдо, а сами ни разу не ударили настоящий мяч! Виртуальный мир для них сделался религией. Для «мальчишей-плохишей», живущих в мире реальном, лозунгом становится: «Если ты умный, почему тогда бедный?!» Достигать богатства не зазорно любыми средствами.
 
     Как выжить в этом мире?! Уверен, наши сыновья справятся. И     пойдут дальше.

      Жил я, помнится, что жил. Может быть, и для того, чтобы написать эту книгу.  Для тех, кто пойдет вперед.
 
               
    
                Надежда есть!   
   
                Рассказы               
               





       Произведения, вошедшие в эту главу трудно отнести к классическому, литературному пониманию рассказа. Но это рассказы, которыми делятся у костра, друзья во время душевной беседы, незнакомые люди в вагоне поезда или во время длительной поездки в кабине автомобиля.









                Старик и колли
               
           У меня в доме напротив жил слепой старик. Когда-то он не был стариком и не был слепым. Потом сказалась застарелая болезнь и мир начал постепенно гаснуть в его глазах. Жена, отчаявшись в лечении, начала потихоньку готовить мужа к полной слепоте. Она выходила с ним на улицу. Они считали, сколько шагов необходимо сделать, чтобы спуститься во двор, знали, что последняя перед выходом на тротуар ступенька с левой стороны поломана, а значит надо брать правее. Восемь пологих ступеней надо одолеть, чтобы войти в ближайший магазин, первая дверь здесь открывается на себя, а вторая внутрь.

     Эту пару часто можно было встретить на улице. Стройные, опрятно одетые, о чем-то оживленно разговаривающие, будто и не коснулась их беда. Она придерживала его под левую руку, а правой он легко постукивал впереди себя изящной тонкой тростью. Жена всегда брала его и на кухню, заставляя помогать себе. Позже, нарочно сказываясь нездоровой, она просила мужа сходить в магазин или приготовить ужин самостоятельно, а сама потихоньку шла и следила за ним, проверяя, как он усвоил урок.

     Скоро нездоровье жены стало не притворным. Все чаще она оставалась в постели и передвигалась только по дому. Старик делал все сам, ему, уже совершенно ослепшему, нужно было только одно, чтобы она говорила, отвечала ему. Она умерла перед рассветом в постели, как, говорят, умирают праведники. Старика буд-то кто ударил во сне. Он провел рукой, чтоб прикрыть ее веки и понял, что, умирая, она смотрела
на него. Он присел на краешек кровати и долго держал ее остывающую руку в своих горячих и сухих ладонях.

     Приехавший на похороны единственный сын, давно уже шатающийся где-то по России, звал отца к себе, но старик знал, что он, непутевый, до
сих пор не мог разобраться со своими женами, даже единственную дочь так ни разу не привез к деду в гости, и спокойно отказался. Теперь пригодились уроки покойной жены, оставившей его одного, слепого, но не беспомощного. Старик распределял свои одинокие дни. Если за окном была непогода, он убирал в квартире. Старик знал каждый закуточек на мебели, стенах и на полу, тщательно протирая каждый сантиметр. Или стирал, а потом тщательно гладил даже постельное белье, до хруста высушивая подшитые края простыни, как это делала когда-то жена.
 
    В погожие дни он выходил дышать воздухом, и долго на одинокой лавочке в ближайшем сквере была видна его высокая фигура с прямой спиной и рукой,  опирающейся на тросточку. Одно расстраивало старика: редко приходилось бывать на могиле жены. Еще в переходах и на пересадках при поездке на кладбище могли помочь прохожие, но как разобраться в плотно заселенных захоронениях? И еще он начал часто говорить с собой и, боясь сойти с ума, ругал себя за это.

     На годовщину смерти матери приехал сын. С ним оказалась колли -- собака - поводырь, специально обученная в помощь слепым. На кладбище к матери шли втроем, старик настоял, чтобы сын показал собаке дорогу. Коля, как старик попросту переиначил колли, оказался псом толковым. Голосом он предупреждал хозяина о любых опасностях, будь-то ступеньки или бордюр, старательно обходил лужи. Он с достоинством переносил любую фамильярность со стороны соседей или друзей старика, но никого не впускал в квартиру без команды хозяина, потому дверь тут никогда не закрывалась. Недолюбливал пес только
мальчишек. Это суетливое, горластое племя он отгонял беззлобным, хриплым басом.

     Теперь они вдвоем много гуляли по скверу, по стадиону, находившейся рядом школы. Он запомнил даже дорогу к некоторым приятелям старика, и стоило ему только назвать имя, как Коля
безошибочно приводил его по нужному адресу. Часто они стали посещать и могилу жены старика. О том, что завтра предстоит визит на кладбище, пес знал уже заранее, когда с вечера старик начинал готовить бутерброды. Путь был не близкий и на него уходил почти целый день. С раннего утра собака нетерпеливо крутилась у кровати старика и, как только он открывал глаза, спешила нести ему трость и свой поводок.

     Пес приводил хозяина к цветочному магазину, затем становился чуть впереди слева от старика и, высоко подняв голову, чтобы сразу заметить любую опасность, уверенно вел за собой слепого. Особенно осторожен он был на переходе через большую улицу. Он помнил визг тормозов, который прозвучал тут однажды, когда уже загорелся верхний свет светофора, и он был готов перевести старика на противоположную сторону. Пес тогда злобно рыкнул в сторону лихача и с тех пор был на перекрестке очень внимательным.

     Теперь старик уже не боялся говорить вслух. По вечерам он садился в кресло, наливал себе чаю, включал старенький радиоприемник “Океан” и обсуждал с Колей новости, рассказывал о прошедшем дне. Пес клал голову ему на ноги и, когда хозяин называл его имя, поднимался, тихонько урчал и лизал ему руку: мол, я тут и все понимаю.

     Молодежь спит долго, ей кажется, что она все успеет, у нее все впереди. Старик просыпался рано, каждый день мог оказаться последним и он хотел его продлить. Но однажды утро для него не настало. Собака почувствовала это сразу. Она уткнулась своим холодным носом в остывающую руку старика и долго смотрела в его помутневшие




глаза, затем, открыв лапой дверь, вышла на улицу. Она видела, как суетились люди, как погрузили в какую-то машину и увезли старика.

     О колли вспомнили только через несколько дней, соседи пытались забрать ее себе. Она брала из их рук пищу, но в квартиру не шла. Работники столовой соседней школы выносили ей еду. Привыкшая зарабатывать себе на жизнь, она по ночам старательно обходила
школьную территорию, облаивая надтреснутым голосом поздних прохожих.

     По утрам она уходила от этих приставучих мальчишек и отдыхала где-нибудь под балконом или грелась на канализационном люке. Квартира старика была давно занята другими людьми, и колли никогда не подходила к ее двери. Она любила полежать у скамейки в сквере, на которой когда-то по долгу отдыхал старик, подходила к магазину, к домам приятелей хозяина, которые они когда-то наведывали, но неизменно возвращалась в свой двор. Это был центр ее притяжения, как когда-то старик, все остальное интересовало ее только потому, что это было дорого ему.

     Зима выдалась суровая. Шли зимние каникулы. Столовая в школе не работала. Мальчишки целыми днями кувыркались в снегу во дворе и выскакивали туда даже с бутербродами. Псу нестерпимо хотелось есть, но не мог же он уподобится дворняжкам и вилять хвостом перед этими несносными сорванцами, выпрашивая пропитание. Однажды он долго бродил по городу и вдруг увидел знакомый цветочный магазин. Ему сразу вспомнился старик, неизменно покупавший тут букет. Пес оживился и побежал по когда-то известным ему улицам. А вот и большой перекресток, и тот же визг тормозов.
     Дорожки на кладбище не были расчищены. Пес шел по глубокому снегу, но он хорошо помнил дорогу. Вот и крест, к которому он так часто приводил хозяина. Но рядом с ним появился еще один. Он подобрался поближе. У пса уже не было сил, он разгреб снег. Ему показалось, что он
почуял знакомый, единственный запах. Он вспомнил длинные вечера, проведенные в ногах у старика, его тихий голос. Пес лег на холодный холмик. Уходило короткое солнце, начиналась метель. Густая шерсть колли скоро затянулась поземкой. Последнее, что увидел пес -- немигающие глаза уже мертвого хозяина, смотревшие на него.
















                Последняя демонстрация
                Геннадию Денисенко
    
      В каждом советском городе обязательно была улица Советская. И была она обязательно центральной. Другие, что проходили слева и справа от нее, хоть и носили традиционно имена вождей революции, были, естественно, нецентральными, а потому неухоженными.
 
    Деду Антипу повезло: он жил на Советской улице. Повезло вдвойне: он жил в центре Речицы и в собственном доме. Городские власти давно грозились снести Антипову хату и на ее месте затеять грандиозное строительство. Но денег, как всегда, не хватало, потому что уходили они на реализацию еще более грандиозных проектов.
 
    Было у Антипа и небольшое хозяйство. Но к этому преимуществу жизни «и в деревне, и в городе» он относился философски, как к необходимости мириться с вечными мечтами жены о своих «яечках  и сальце». Преимущество для Антипа было в другом. Каждое утро продавцы в соседнем магазине при виде деда Антипа молча выставляли на прилавок пару бутылок пива, а по вечерам к нему заходили старые друзья из соседних многоэтажных домов и они шумно беседовали за уютным столиком, сколоченным Антипом во дворе для этих целей.

     Бабка с неодобрением, но мирно относилась к этим посиделкам, ибо знала буйный нрав муженька. Но больше всего Антип любил революционные праздники, когда Советская наполнялась шумом  голосов, расцвечивалась транспарантами, флагами и другими атрибутами тогдашних официальных торжеств. Демонстрантам, которым надоело топтаться на асфальте в ожидании своей очереди пройти в колоннах, был открыт вход во двор Антипа. Тут он встречал их
постоянным тостом за светлое будущее, приближению которого он честно отдал всю свою сознательную жизнь.

     Потом шумной толпой компания выходила на улицу, чтобы пройти перед трибуной и крикнуть «Ура!» в ответ на очередной захватывающий призыв. Антипа пробивала хмельная слеза, когда раздавалось приветствие ветеранам войны и труда, и он с гордостью поправлял закрепленные насмерть на единственном выходном пиджаке медаль «Ветеран труда» и многочисленные значки «Победителю социалистического соревнования».

     В тот ноябрьский день все было, как и раньше. Продрогшие демонстранты группками забегали в дом Антипа, поздравляли деда, пропускали по рюмочке, брали нехитрую закуску и спешно удалялись в свои нестройные ряды. Бабка, как обычно, начала тихонько ворчать, но дед тут же послал ее… нянчить внуков, чтобы дети могли спокойно выйти на улицу и выразить достойным образом свою солидарность с мировым пролетариатом.

     Отправив ретировавшуюся жену, Антип кинул курам в честь праздника лишнюю порцию зерна, а поросенку булку хлеба и направился со двора, чтобы слиться с сознательными пролетарскими массами.

     Не успели эти массы принять Антипа в свои ряды, как он заметил, что вслед за ним движется «делегация» его курятника во главе с петухом, а за ней – полугодовалый поросенок. Первой мыслью Антипа, глядя на поросенка, было сознание гордости за жену: во,  какой ухоженный, не стыдно и на люди показать! Поросенок, уставившись на повеселевшую толпу, стоял молчаливый и ошарашенный, потом с достоинством повернулся, ткнул калитку пятачком и скрылся во дворе.

     Зато куры-дуры веселились во всю. Они перебегали за подачками от толпы к толпе, «вставали на крыло», весело кудахтали, когда за ними с
охотничьим азартом кидались дети, и совершенно не реагировали на призывающего их к порядку петуха.

      Антип с презрением смотрел на эту вакханалию, но посчитал ниже своего достоинства ее прекратить и попытаться на глазах солидной публики загнать кур во двор. Он твердо решил сначала исполнить свой гражданский долг в рядах демонстрантов, а потом уже разобраться с этой братией. Колонны двинулись вперед, и куры еще долго приветствовали демонстрантов восторженным кудахтаньем.

      Дома Антипа встретили раскатистые бабкины рулады, смысл которых он очень даже понимал и в чем-то даже разделял. Он вошел в свинарник, посмотрел на поросенка и спокойно вымолвил: «Скажи спасибо, что вовремя понял: не свинское это дело – участвовать в демонстрации». Поросенок глянул на хозяина умными глазами, хрюкнул, и Антипу показалось, что они поняли друг друга.
 
     Во дворе жена крикнула: «Иди кур закрой, растяпа безмозглая!». Антип моча взял топор и вошел к курам. Он ловил их по одной, клал на колодку и, приговаривая: «Я вас научу, как на демонстрацию ходить!», отрубал головы. Последним был петух. Антип посмотрел на него с жалостью. Петух, как будто чувствуя свою вину, в отличие от кур, был молчалив. Антип положил его голову на полено и со вздохом: «А тебя за то, что не умеешь руководить коллективом», -- поднял топор.

      В доме бабка, уже успокоившись, мирно спросила: «Закрыл?». «Закрыл, - не глядя ей в глаза, ответил Антип. – Иди, посмотри». Почуяв неладное, жена кинулась в курятник. Оттуда раздалось «Ой, че наделал, ирод!»

      Больше кур Антип не держал, а вскоре его переселили в многоэтажный дом. Друзья еще наведывались некоторое время, но вскоре забыли. Он встречался с ними несколько раз на демонстрациях. Выпивали, стоя прямо в толпе, из бумажных стаканчиков…
   
    А вскоре отменили и демонстрации.

                Выстрел               
                Михаилу Алексеенко

       Году шел пятый месяц. Был он зелен, мечтателен и светел. А человеку было серо и муторно в полутемной комнате с узкими окнами. Даже в утренние часы сюда не пробивалось солнце: стоявшая напротив девятиэтажка, как серая скала, довлела над пожухшей избёнкой.
 
    Когда-то теща настояла, чтобы он с молодой женой прописался тут с надеждой, что микрорайон переступит улицу и начнет шагать дальше. А он встал намертво и не двигается уже чуть ли не двадцать лет. Облезла нарядная когда-то девятиэтажка, а бедная изба и совсем уж упала на колени, хоть на протезы ставь.

     Порой ему казалось, что он и родился в этой убогой хатенке, хотя временами волной накрывали щемящие воспоминания деревенского детства: лес, ночная река с лунной дорожкой из березовых плашек и  запах отавы на лугах. С малолетства отец пристрастил его к охоте. Опыт стрелка потом пригодился в армии: даже в округ на соревнования посылали.

     Кроме, как в армию, он вообще из Речицы не уезжал. Отпуск проводил на Днепре. Своей лодки так и не нажил, но рыбаки брали его с собой охотно. Ловкие места, повадки рыбьи он знал, как святые отцы псалмы.

      Ружье же после одного случая на охоте он больше не заряжал. В то утро стоял он, прислонившись к шершавой березе, на номере, ждал, когда собаки выгонят косулю. А как вышла косуля на поляну: шерстка на солнышке играет, а она ушками прядет, ноздри от испуга раздувает – да как же в это чудо стрелять можно! Встретились его глаза с ее черносливами – человеческого взгляда такого глубокого он не видел –
душу перевернул. Смутно помнит, как сиганула она в чащу, как подбежавшие охотники у виска пальцами крутили…

      А сегодня, слоняясь от безделья, рыбалка еще не открыта, огород посажен, он вдруг вспомнил  о ружье. Достал его из чулана, где теща хранила еще прабабкины тряпки. Нашел патронташ, шомпол, остатки масла.

     Он все любил делать основательно, на века. Да вот на века не получилось. Мог бы дом построить, да теща из года в год трубила: «Все, в план включили, скоро сносить будут. Зачем на стройку тратить. Дадут квартиры и вам, и мне». Сына бы родил, да где там: то с тещей в одной комнате жил, то с дочкой. С женой по-людски и поспать негде было. Мужики в городских квартирах хоть в тесноте жили,  так могли с женой хотя бы в ванной спрятаться. А тут, куда ее вести, не на улицу же, в сортир? Дерева и того не посадил – ждал, что участок снесут. Вот так вся жизнь – под снос.

     Было слышно, как на кухне занудно бубнили бабы. Как же они похожи! Маленькие, толстенькие с короткими ножками и с одинаково скрипучими голосами. О нем забыли, и его это устраивало. Он  гладил вороненую сталь ствола, теплое ложе и приклад, и забытая нежность обволакивала его.
 
    Он не слышал, как в комнату вошла теща, как обошла вокруг стола, на котором он чистил ружье. Потом заглянула дочь. Потом влетела наглая муха, и, не найдя лучшего объекта, начала жужжать над ухом. За мухой показалась жена и жадно уставилась на ружье.

     -- Сколько оно сегодня стоит? – ни к кому не обращаясь, мечтательно растягивала она.
 
   – Че? – он перехватил жадный взгляд трех пар одинаковых глаз, а тут еще и нахальная муха чуть не влезла в ухо.


     -- А баксов сто дадут, - уже рассуждала дочь.
 
   -- Вы что сдурели, бабы? Мне его батька на шестнадцать лет подарил.

     Тут настала очередь “тяжелой артиллерии”. Закатив глаза, завопила теща:
 
   -- Батька подарил! А ты, что – не батька! У доченьки выпускной вечер, а ни платьишка порядочного нет, ни туфелек человеческих! Отец называется! Всю жизнь в халупе семью проморил, жена-красавица ни света, ни радости с ним не видела! А сейчас и  родная дочь при живом отце – сирота…
 
   Жалея себя, захныкала дочь. Заголосила жена, бросившись под защиту на грудь матери. Да еще доставала муха. Он отмахнулся от нее, проследил, как, обиженно жужжа, она устало уселась на потолок, потом переломил ружье, дослал в ствол патроны и, не убирая приклад со стола, выстрелил дуплетом в потолок, в то место, где  сидела муха.
 
    Он поднялся и пошел из смрада и гари мимо оторопевших женщин через темные комнаты к выходу. К встречавшему его солнцу.

   



    










                Все начинается с полета
               
    Отец Аэлиты был сельским учителем. Занимался он так называемым трудовым обучением, преподавал физкультуру, но особенно любил литературу. Вот и дочь единственную назвал в честь героини Алексея Толстого. Мать, правда, переиначила ее космическое имя на сказочное – Эля. Но Аэлита все же была больше похожа на космическую девочку: худенькая, с огромными серо-голубыми глазами, в которых удивление могло мгновенно обернуться веселой суровостью, а одним движением строгая прическа на ее голове превращалась в пышное облако из светло-русых волос. Она переняла любовь отца к литературе, и после окончания библиотечного техникума работала в библиотеке на центральной усадьбе соседнего колхоза. Жила она тут на постое у нестарой еще женщины – Яковлевны. Жила тихо-мирно, с работы – домой, особой дружбы ни с кем не водила.

     Хозяйка постоянно упрекала ее: чего сидишь в избе, в окошко не выглянешь? Никакой принц к тебе не прискачет и ангел с неба не спустится. Сходила б в кино, на танцы. Наши хлопцы, конечно, оболтусы, но выбрать можно, я ж вижу, как они на тебя заглядываются. Оберегала хозяйка свою подопечную только от геологов. На околице деревни стояла геологическая экспедиция. Геологи, в большинстве своем, - люди молодые, бесшабашные и денежные, но наезжали они в село временами, в основном же промышляли по лесам и долам. Вот пойди и узнай, что у них на уме, кто из них холостой и сколько у кого полевых женушек по соседним деревням.
 
    Но большие глаза Эли скорее следили за перипетиями судеб книжных героев, чем за деревенскими хлопцами, а уж тем более за геологами. Да с некоторых пор и работы у нее прибавилось. Библиотека находилась в
здании сельского Совета, был у них и один телефон, поэтому, когда секретарь сельсовета ушла в декретный отпуск, председатель Пал Палыч предложил Эле совмещать эти должности. Теперь она допоздна задерживалась в Совете, печатала какие-то справки, документы. Однажды, когда она сидела в пустом здании и дверь в приемную была открыта, увидела, как вместе с председателем к нему в кабинет прошел незнакомый мужчина. Был он на голову выше Пал Палыча и при разговоре сверху как-то бережно рассматривал своего собеседника. На дворе был теплый август, и незнакомец был одет в белую рубашку с короткими рукавами, из которых выглядывали загорелые мускулистые руки, и синие брюки с тонкими голубыми лампасами.

     Вечером Яковлевна, которая всегда была в курсе событий, вещала, что прилетел тут из города вертолет, будет постоянно стоять на базе геологов, что-то срочно  нужно  по  буровым  развести.   Один-то  вертолетчик  ничего – приятный,   а второй, главный у них что ли, бугай-бугаем, страшный, но женщин любит. Те бродяги-геологи на машинах во всей округе девок поперепортили, а этот, представляешь, на вертолете. Да и пьяница, говорят. Пал Палыч знакомый его какой-то, он у него и остановился. Рассказывал, что спрашивает его: Петруха, мол, что-то ты сегодня как-то не совсем выглядишь? А тот ему: на свадьбе вчера был, так двадцать две рюмочки выпил, а двадцать третья не пошла, должно быть, сообщает, не свежая водка попалась. Вишь, не свежая ему, четверть огородил и только разобрался. Да ты его, наверное, видела, бабы говорят, к Палычу в сельсовет пошли…
     Утром Эля по делам пошла в школу. Находилась она на пригорке за селом и окнами одной стороны выходила на базу экспедиции. Тут Эля увидела одетую в комбинезон фигуру Петра, на фоне которой МИ-2 казался скорой помощью с пропеллером. Петр что-то крикнул рабочим, грузившим в кабину ящики. Вскоре завертелись винты. Эля вместе с мальчишками, столпившимися у окон, следила за вертолетом, пока тот
не скрылся где-то в  высоте. Вдруг в груди у нее затеплился незнакомый, обжигающий уголек. Она не понимала, потянуло ли ее нестерпимо в небо или захотелось, чтобы вертолет скорее вернулся на землю.

     Целый день она выглядывала в окно и прислушивалась – не летит ли, а когда услышала лопотание винтов, еле сдерживая себя, чтобы не побежать, вновь пошла в школу. Винты еще кружились, когда Петр вышел из кабины и, сложившись чуть ли не вполовину, проследовал к конторе экспедиции, размахивая рукой и весело разговаривая с напарником. Вечером Эля опять сидела в своем кабинете, когда появились мужчины. На этот раз Пал Палыч заметил ее. Он подвел к ней летчика:

     -- Знакомься, Петруха, моя правая рука – Аэлита Григорьевна.

     Пал Палыч всегда на людях называл Элю по имени-отчеству, для солидности. Эля не знала, как себя вести: подавать ли руку, вставать? Петр сам с какой-то медвежьей грацией взял ее ладонь, и она утонула в его теплой руке. Эля только беззвучно хлопала глазами, глядя на него. Петр, хоть и нависал над сидящей Элей, не был страшным, как обрисовывала его Яковлевна. На нее смотрели искрящиеся темные глаза, а лицо оказалось совсем молодым и веселым.
 
    -- Так что же ты, Пал Палыч, не берешь свою помощницу с нами, она мола бы помочь,- сказал Петр, не поворачивая головы к приятелю.               

     Мужчины вошли в кабинет председателя, а Эля, почувствовав, как горит ее лицо, выскочила на улицу. Она специально пошла домой окольной дорогой. В этот день вся деревня говорила только о вертолетчиках.

     -- Этот непутевый опять в сельсовете?- с порога начала Яковлевна. – Споит Пал Палыча, вот те крест, споит. Ты знаешь, что он нынче учудил? Рыбнадзор районный попросил его полетать, посмотреть, кто на реке балует. Летят, а тут рыбаки сеточку пустили, а сам рядом на лодчонке. И что    удумал этот антихрист, прости Господи: садится прямо
на воду, цепляет колесьями поплавки и поднимает сеть. Лодку ту с рыбаками бурей из вентилятора на берег выбрасывает, рыбнадзор весь белый, нет, говорит, с этим ошалелым больше не полечу.

     Петр исчез надолго. Как ни прислушивалась Эля, вертолета не было слышно, видно работал где-то на дальних буровых. По бабам шастает, беззлобно заключала Яковлевна, но Эле почему-то это было неприятно слышать.

     Наступила любимая для Эли пора – золотая осень. Голубое, промытое утренней прохладой небо, желтые с темными прожилками трезубцы кленовых листьев, неброские запоздалые осенние цветы вызывали в душе Эли какое-то сладкое предчувствие и манящую тревогу.
 
    В один из таких дней из своего кабинета, на ходу натягивая плащ, выскочил Пал Палыч и, ворвавшись к Эле, с порога весело закомандовал:
 
    -- Звонили из экспедиции, быстро собирайся, летим, -- и, не обращая внимания на недоумение девушки, продолжил: -- Это ж не трактор тебе и даже не такси, а вертолет, быстрей! Для пущей важности он даже показал рукой на небо.
 
    По дороге Пал Палыч объяснил, что сегодня они будут летать над родным Эллиным селом и ей надо повнимательней смотреть, а лучше зарисовать все, что она увидит: как течет река, как располагается лес, где стоят контора, школа и ферма. Оказывается, Пал Палыч загорелся желанием начертить схему «своего» сельсовета: каждое хозяйство со своей структурой, полями, лесами, лугами и дорогами. Вот, оказывается, чем занимались они с Петром в кабинете по вечерам.
 
    -- Потом отдам в школу, чтобы тушью нарисовали, - мечтал Пал Палыч. -- Ни у кого нет, а у меня будет висеть над столом!

     Винты уже крутились. Стараясь справиться с ревом мотора, Петр что-то кричал своим пассажирам и радостно улыбался. Эля, раньше боявшаяся садиться даже на качели, вдруг не почувствовала страха, когда вертолет легко оторвавшись от земли, чуть заметно покачнулся и резво помчался ввысь. Она смотрела на широкую спину Петра, штурвал в его руках выглядел рождественским калачом. Пилот будто слит был с машиной, и когда вертолет делал крен, казалось, что это Петр, по- мальчишески   раскинув   руки,   поочередно   опускал   их  то  вверх,  то  вниз.  И  Эле хотелось бежать вслед за ним, перепрыгивая лужи, деревья и облака. Так легко и просторно ей было только в детских снах, казалось, расправь только руки, и полетишь все выше и выше.

     В пейзаже, видневшемся в иллюминаторе, она узнала родное село. Вот пруд, где она училась плавать. Зеленовато-коричневатая лужица сверху, а рядом букашечки-бабы, что полощут в воде белье. Вот родная школа. Даже разглядела отцовский дом. Излучина реки, золотистые березки, горевшие еще ярче на краю черного, свежевспаханного поля. Старая деревянная церквушка с синим куполом на пригорке, а рядом погост, где лежат Эллины предки.
 
    -- Как я все это люблю, - чуть ли не крикнула Эля. Она поняла, что впервые произносит это слово вслух. Хотелось говорить это громче и громче, чтобы звучало оно, как сладкий звон с сельской колокольни: «Люб-лю! Люб-лю!» Она уже понимала, что кричит не только о том, что ей так дорого и стелется там, под бортом вертолета.

     В кабинете Пал Палыча они сверяли свои впечатления и записи с планшетом Петра. Эля настаивала, чтобы на карте была нарисована церковь на пригорке и кладбище. Пал Палыч возражал: ему, члену партии и председателю Совета, церковь в кабинете не нужна. Спор только тогда прекратился, когда Петр положил свою тяжелую ладонь на разгоряченную руку Эли и обратился к Пал Палычу: «А ведь церкви так и строились, чтоб отовсюду видно было, они, как реперы, могут служить поверочной точкой при нивелировании». С научной точкой, обосновывающей необходимость присутствия у него в кабинете рисунка церкви, председатель согласился.

     Ночью Эля летала, вдалеке звучали колокола, а на пруду на лодке рассерженные рыбаки махали ей руками.

     На землю уже спустились тучи, раскисшими дорогами и изморозью разверзлась поздняя осень. Петр больше не появлялся в деревне. В один из дней Эля затемно вернулась из райцентра, где получала книги. Разгрузив связанные стопки прямо посреди библиотеки, она, продрогшая и голодная, кинулась домой. Яковлевна, попричитав, стала кормить постоялицу и будто невзначай стала рассказывать новости.

     -- Этот-то чумной вертолетчик опять сегодня выкинул фортель. Сторож на базе рассказывал. На буровой одной вроде авария случилась, срочно какая-то деталь потребовалась, а дороги-то видишь, нынче какие? Этот блаженный и говорит: полечу. Куда полечу - туман да ветер. Да и деталь эта  вроде трубы, в вертолет не лезет и тяжелая. Чумной тот командует помощнику: один полечу, чтоб легче было. Полетел, а эту трубу ему снизу привязали. Сторож перепугался, чуть оторвал трубу эту, говорит, а ветер качнул, она на той веревке аж вертолет закружила как игрушечный.

     Эля, не дослушав, выбежала из дома. Добежав до школы, она увидела на освещенной площадке около экспедиции вертолет с устало опущенными лепестками-лопастями. Растерянно поглядев на еще светящиеся окна базы, она повернулась и бросилась к сельсовету. Не закрывая дверей, Эля остановилась на пороге кабинета председателя. Петр в черной кожаной куртке сидел к ней спиной, затем, повернувшись и  оперевшись одной рукой о стол, широко раскрытыми глазами он посмотрел на Элю. Пал Палыч, застывший над картой в позе военачальника, подняв голову, тоже растерянно глядел на нее.

    Едва сдержав накативший в горло комок, Эля побежала в библиотеку. Она села на пол за стопками новых книг и, обхватив согнутые колени, зарыдала. Если и плакала она когда-то от утраты или  обиды. Здесь не было ни того, ни другого, а ей хотелось плакать, будто что-то давно
созревшее просилось наружу с молодой силой и неистовством. Петр вошел в расстегнутой куртке, привстал на одно колено и неслышно взял ее на руки. Не так, как бывалые кавалеры в мелодраматичных фильмах, а комочком, с прижатыми коленями, словно спрятал и грел ее, как раненую птицу, под курткой на теплой, широкой груди.

     Так и вошел он в кабинет к Пал Палычу:
 
   -Пал Палыч, ты председатель Совета, ты - власть?
 
    -Власть, - растерялся Пал Палыч.
   
  - Тогда расписывай прямо сейчас.



             




















 
                Свой крест

          В молодости я любил встречать Новый год у своих друзей в Подмосковье. А в тот год случилось так, что вырвался я в поездку только числа 30 декабря, из-за чего пришлось брать билет в общий вагон. Народу набилось так, что утрамбовывалось в купе по четыре-пять человек на сидениях внизу, лежали на вторых полках, а кое-где и на третьих, багажных. Но, главное, в исправно натопленном вагоне стояли смрад  и прокисший запах пота.

     Ехали мы в первом вагоне, поэтому я решил выйти в непроходной тамбур впереди состава: меньше суеты и хлопанья дверей. При свете тусклой лампочки я увидел стоящую справа высокую фигуру мужика. Одет он был в дешевую ушанку, фуфайку, а на ногах были огромные резиновые сапоги, при неярком отсвете скорее напоминающие ласты. Он смотрел в окно. Мне стало не по себе от такого соседства, но я все же устроился у левой двери. За окном была ночь, и в стекле я видел лишь свой расплывчатый силуэт.   

     В тамбуре, видно, из-за того, что наш вагон шел сразу же за локомотивом, не болтало, и было не очень холодно. Через какое-то время молчания я услышал на удивление молодой голос: “Выпить можешь?”. Обернувшись, я увидел, как мужик наливал что-то в алюминиевую кружку из трехлитровой банки, поставленной на откидной стульчик, прикрепленный к стенке тамбура.

     В кружке оказалась густая кисловато-горьковатая жидкость.

     -- Бражка, -- пояснил мой попутчик. -- Только это и смог достать у вокзала. А ты ничего, не струсил. Другие дверь откроют -- и ходу. Молодой. По молодости я тоже ничего не боялся. В армии-то был?
 
    -- Нет, в этом году заберут.
 
    -- А я вот в восемнадцать в другую сторону загремел.
 
   От выпитого и от похвалы я почувствовал себя увереннее. В дороге всегда легко говорится. Здесь можно откровенничать больше, чем перед самым близким человеком. Вот остановится поезд, вы расстанетесь, и все ваши тайны уйдут с попутчиком, с которым вы вряд ли когда-нибудь встретитесь вновь. Мой спутник прислонился к стенке тамбура и заговорил, бут-то ждал этого долго:

     -- В восемнадцать я окончил техникум и приехал в свой родной город, где давно не был. Городок у нас небольшой, но пацаны отчаянно дрались между собой. Вроде свои территории защищали. А что защищать-то -- нищие рабочие бараки? Дрались жестоко. Носили с собой велосипедные цепи, кастеты и стилеты. Наша бывшая компания была исключением. Мы не пили, не курили, занимались                с самими сконструированными железками, потому могли отмахнуться одними кулаками. Когда я вернулся, друзья мои разъехались, кто на учебу, кто в армию. Вот меня и встретили одного. Вспомнили былые обиды. На танцах. Трое с цепями и ремнями. Менты стоят в стороне, наблюдают, что выйдет. А когда я эту троицу кого поломал, а кого пинками прогнал, один из ментов на меня и кинулся.

    Я вроде и не бил, а просто локтем встретил. Тот навзничь. Нагнулся я к нему. У него голова на бордюре, рядом открытая фуражка с фамилией, вытравленная хлоркой на внутренней стороне. И глядящие на меня распахнутые черные глаза. Я видел, как в них затухал блеск. Молодой  парень был, чуть старше меня. Только из армии. Пацанов тех, что на меня напали, за хулиганку -- на сутки, а меня за убийство стража порядка на восемь лет.

     Мы опять выпили из холодной кружки, по очереди посидели на откидном стульчике и продолжили. Мой спутник -- вспоминать, а я тихо слушать.

-- Жалко было мне этого хлопца. Ни за что погиб. Я перед его родителями на суде повинился, да и как будто в его черные глаза заглядывал: прости, мол. Немного легче становилось. И даже, вроде, стал он мне на зоне помогать. Урки с уважением относились: мента порешил. Это ж не то, что собутыльника -- молотком по голове.

      В тюрьме люди тоже живут. Можно проживать, только не лезь ни в какие группировки, кампании. Честно скажу, если и пришлось пару раз подраться, то только, когда других защищал. Там я со временем понял: жизнь штука простая. Уважай себя, уважай других, какими бы низкими и подлыми они ни казались. И, если не можешь изменить то, что происходит вокруг тебя, не дай, чтобы изменили тебя.

      Разное было. Одно время грозили в бетон залить, мы ж железобетонные блоки делали. Один зэк рассказывал, как в прошлой отсидке мужика в колесо "Кировца" уложили между шиной и камерой и сбортировали. Попугали да и отстали. Начальство бригадиром назначило, я ж по специальности строитель. Даже урки по отчеству звали -- это большого стоит.

      В первое время мне часто снился один и тот же сон. Будто вишу я над пропастью, упершись в ее края руками и ногами. Гляжу вниз, в уходящую черную мглу. Пошевелишь рукой или ногой и сорвешься в бесконечную бездну. И только недавно начал летать. Легко, без усилий, как в детстве, низко-низко над рекой, над лесом.
     В тюрьме я много читал. Думал. У каждого из нас свое испытание в жизни. У кого легче, у кого тяжелее. Как в Писании: свой крест. Пускай он будет тяжким, только неокрашенным кровью других.

      В тамбуре становилось все холоднее, не помогала и брага. Я уже с удовольствием зашел в теплый вагон и тут же забылся где-то в уголке. Сквозь сон слышал, как останавливался поезд, как затем резко дернулся наш вагон. Вышел в тамбур. Там сияло солнце. Локомотив на станции перецепили, и наш вагон оказался последним. На задней стенке тамбура, что прежде упиралась в тепловоз, в двери открылось окно. Сквозь него я увидел моего ночного собеседника, идущего по перрону.
Высокий, он прямо смотрел перед собой. И из уходящего поезда дорога, по которой он шагал, казалось, становилась все шире и светлее.
               















                Через погост    

     Когда мне было тринадцать лет, наша семья жила в одном из северных российских городов. Правда, наш поселок нефтеразведчиков располагался не в самом городе, а в пригороде, на берегу старинного озера у стен древнего заброшенного монастыря. Нас, детей, возили в город в школу на экспедиционном автобусе. Вообще же в поселок было три пути, ведших от конечной остановки городского транспорта, которая была у городского кладбища. Самая длинная дорога проходила по шоссе, далее поворачивала к деревне и через нее уже шла к поселку. Ближе было идти вдоль ограды кладбища по полевой дороге, но в непогоду она была совершенно непроходима. Самая короткая стезя пролегала прямо по центральной аллее кладбища. А поскольку тропа к последнему приюту никогда не зарастала, то и аллея эта была всегда ухожена.
 
    Мы переехали в этот поселок недавно. И вот как-то поздней осенью меня, не отличавшегося примерным поведением ученика, оставили после уроков. Учился я во вторую смену. Автобус с моими друзьями ушел, и мне впервые пришлось добираться на маршрутном. Погода стояла, по чеховскому выражению, мерзопакостная: с совершенно черного неба сыпал мелкий дождь, который при порывах ветра тысячами холодных колючек впивался в лицо. Выбирая маршрут к дому из тех трех, о которых я уже рассказывал, я остановился на последнем: идти самым коротким путем -- через кладбище.
 
    Так я решил еще в светлом сухом автобусе, но когда вышел под свет единственной тусклой качающийся со скрипом на ветру лампочки на столбе у входа в кладбище, уверенность моя поугасла. У входа на погост из-за черных облетевших кустов смотрела на меня мертвыми
глазницами заброшенная каплица-божница, в которой в давние времена отпевали покойников. Я старался не думать, что вокруг меня кресты и могилы, а воображал, что гуляю по вечернему парку. Представлял себе, что скоро покажется ограда, за ней мосток через овраг, за которым холодная, но уже такая родная стена мрачного монастыря и наш дом.

     Мне удавалось бороться со страхом до тех пор, пока я ни услышал какие-то странные шелестящие приближающиеся звуки. Сначала это было похоже на отдаленный шорох, затем он нарастал и превращался в высокий металлический свист. Причем у него не было направления, он обволакивал, он разливался повсюду, то, стихая, то, усиливаясь с порывами ветра. И вот тут я побежал, несколько раз упал, вывалившись в грязи. На освещенном крыльце стоявшая, укутавшись в платок, мама
не успела меня спросить: “Испугался?”, как я, запыхавшись и пытаясь отыскать бодрость в голосе, выпалил: ”Нет”.

     На следующий день дождь и ветер стихли. Я не поехал школьным автобусом, а специально отправился в город вчерашним путем. И вскоре разобрался в причинах вчерашнего свиста и своего страха на кладбище. В то время модным было делать венки из сотен тонких окрашенных металлических лепестков. Вот они то и издавали при порывах ветра эти шипящие зловещие звуки.
 
    ... Кладбище всегда в сознании нашего народа было местом мистическим, о нем много рассказывают небылиц и былей. “Наше” кладбище тоже не было исключением. В соседней деревне, с мальчишками которой мы постоянно дрались, жила старушка. Она держала козу, и в погожие дни ее постоянно можно было видеть на лужайке у пруда. Но особенно ее козе нравилась нетронутая трава на кладбище. И белый платочек старушки часто можно было видеть мелькающим среди могильных крестов. Однажды вечером бабулька никак не могла найти своей ненасытной любимицы, она затерялась где-то среди могилок. Наконец, услышав жалобное блеяние, она нашла
беглянку в свежевырытой яме, куда она свалилась, видно, безоглядно потянувшись за молодой порослью.

     Бедная бабулька так дорожила своей кормилицей, что спустилась к ней, чтобы поднять ее наверх. Сил своих она не рассчитала, и в итоге пленницами сырой могилы остались обе. Сначала старушка пыталась звать на помощь, потом поняла: бесполезно. Надеяться можно было только на женщин, которые возвращались в деревню из города после работы во вторую смену. Обычно они сбивались в стайку и, от страха через чур громко разговаривая, шли напрямки по центральной аллее кладбища.
     Старушка уже приготовилась ждать их, прислонившись к краю ямы, обнимая испуганную козу, когда услышала пьяную песню, проносившуюся над могилами. Бабулька стала звать на помощь. Голос стих, затем на фоне клочка ночного неба, видимого из проема ямы, она увидела фигуру мужчины. “Помоги, милок!” -- взмолилась старушка и начала подавать наверх жалобно блеющую козу. Мужик, увидев показавшиеся из черноты могилы бородатую морду с рогами, рухнул на насыпь. Откачивать его и спасать старушку с козой пришлось уже возвращавшимся с работы женщинам. Правда ли это или байка, но затем я еще не раз слышал эту историю в других местах во время моих путешествий.

   Да мало ли на Руси погостов.