Солнце в ладонях

- ...она что?! – воскликнул мужчина.

- Пропала. Трубки не берет. С ума сошла! – женщина утерла подступившие слезы.

Бывшие муж и жена сидели на упакованном в полиэтилен диване посреди комнаты, полной картонных коробок. Они гадали, как их милая прилежная дочурка могла так с ними поступить. Женщина всхлипывала. Мужчина тяжело дышал и подпирал кулаком подбородок.

- Почему ты ничего не знал?! – весь её поток горечи вдруг устремился против него, - она была у ТВОЕЙ матери! Почему ты не узнал ни о чем раньше?

- Не ори! Все было хорошо... Бред какой-то. Потом она звонит и говорит, что бросает учебу. До сих пор не пойму, что случилось.

- Ах, ты же не знаешь ничего. Я тебе расскажу. Завалилась она вчера ночью, документы свои из комода забрала. Я проснулась утром, а на комоде записка лежит. Документов нет. И знаешь, что в этой записке? Влюбилась она! В парня деревенского. Я не знаю, что за лапши ей на уши этот деревенский навешал, каких хором пообещал, но она сбрендила. Не удивлюсь, если он увидел, что девчонка обеспеченная и решил в столице прописаться через неё. Облапошил дурочку наивную, а она уши-то и развесила.

Мужчина вскочил и стал расхаживать по не заставленному коробками пятачку комнаты.

- Кто? Кто он, она сказала? Убью скота! Да там и ребят молодых-то не осталось, колохоз загнулся, кого она могла найти себе? Тракториста? – фыркнул он.
 
***

В первый раз я увидела его в конюшне. Бабушка попросила меня отнести обед соседу, который работал с лошадьми. Я отнесла и присела отдохнуть в беседке рядом с обедающими. Было так жарко, что, десять минут в тени под козырьком казались раем. Деревенские мужики – народ простой, ели быстро, травили истории, хохотали. Недоеденные обеды потом собирали в одну общую миску. Я заметила, потому что очень уж сильно их котлеты, гороховые каши и борщи пахли на жаре, а смешанные в одном блюде выглядели совсем тошнотворно. Три тощие собаки валялись под столом, высунув языки. Тоже сейчас пообедают, думала я.

Пока я любовалась собаками, в беседку кто-то зашел. Я подняла глаза, и этот кто-то своим видом поставил меня в тупик. Серая панама, грязно-голубая футболка, светлая кожа, брови и волосы. Губы раскрытые в каком-то странном полуиспуге. При первом взгляде мне показалось, что он совсем ещё ребёнок. Мальчик лет двенадцати. Но если смотреть на него дольше, то мне начинало казаться, что он много старше меня. Какая-то неправильность была в его вроде бы детских чертах. Есть такие люди, которым по лицу можно дать и десять, и тридцать пять лет. Он был из таких.
Я бы еще долго его разглядывала, пытаясь угадать возраст, но зычный голос одного из мужиков не дал мне это сделать:

— Ну, чего застыл–то? Садись. Вон там тебе всё приготовлено, — мужик указал на ту самую миску с месивом из чужих обедов. Я думала, что чего-то недопонимаю. Думала, он сын или брат кого-то из здешних, и слова эти имеют совсем не тот смысл, который я могла им приписать. Но он покорно сел перед тарелкой за стол. И стал есть.

— Зачем это? Зачем ему эти остатки? — выпалила я. Подошел дед и, взяв меня за локоть, отвёл в сторонку. 
 
— Ты чего как рассердилась? Понятно, не привыкшая ты к таким людям, но пускай мальчишка покушает, не мешает же никому. Хоть он чудной или может грязный по–твоему, но тоже человек. А нам и не жалко ребёнка–то накормить, — мягко говорил дед. Я попыталась возразить:

— Нет, всё не так, вы не поняли...

— Да подожди ты! — перебил дед. — Послушай лучше. Мальчишке этому тяжело живётся: мало того ненормальный, не дружат с ним ребятишки, так ещё и родители алкоголики, пьют с утра до ночи, чёрт знает, что дома у них творится. Денег нету, живут, как придётся, и дела никому до него нет. Детьми–то заниматься надо, чтобы они выросли хоть чуть похожими на людей. А мы вот помогаем понемножку, кормим, бывает, одежду кто ношеную принесет. Лошадок даем ему погладить. Лошадок он любит.

Его звали Ким. Бабушка утверждала, что назвали его так в лучших традициях советской идеологии – Коммунистический Интернационал Молодежи. Я потом искала его по всей деревне, чтобы угостить свертком с бабушкиными пирожками. А он вместо спасибо решил показать мне самое красивое место на свете.   

- Мы что, полезем прямо туда? Через вот эти заросли? Это же невозможно, - говорила я, стоя перед чащей у подножья холма.

- Это малина, - он так сказал, будто сей факт меня обрадует и сделает дорогу веселее.

Малина царапала мне лицо и руки. Тонкие прутики хрустели, обламывались и никак не давали пройти. Через адские дебри Ким вывел нас на свет, где расстелилась покатая поляна. Мы поднялись на самый верх. За спинами у нас стояли горбатые деревья, а впереди было небо. Бесконечное и глубокое, как море или океан. С облаками, взбитыми в густую пену. Они, похожие на морских чудищ, величественно уплывали дальше, в неведомые края.

А внизу, утопая в зелени, кучковались домики. Крыши из серого шифера пеклись под солнцем. Крошечные люди гнули спины на широких огородах с черной землёй. Катились по улочкам телеги, запряженные лошадьми. Перед дворами разгуливали стайками какие-то животные, издалека казавшиеся мутными белыми кляксами. Крики петухов доносились даже сюда. Взгляд чуть дальше - и дома кончались, переходили в бледно-зеленое поле. Деревня шевелилась и дышала, тогда, как её обступили неподвижные пустые земли.

Ким сел прямо на траву. Я засомневалась, прикидывая, как сильно пострадают шорты, но всё-таки последовала его примеру. Он сидел, обхватив колени, и сонно жмурился на меня от ослепительных лучей. Трава стрекотала. В ней возились её крошечные обитатели. Я запрокинула голову к небу. Свет лился на лицо, обдавал его полуденным жаром. Солнце и Ким, касающийся меня плечом действовали как какое-то наваждение. Ким заметил, что я смотрю наверх и тоже глянул на небо.

- Самолет летит! – сказал он радостно.

- А? – я наткнулась глазами на бледное пятно, ползущее по голубому небесному полотну. Пятно оставляло за собой длинную облачно-белую дорожку, - точно. Самолёт.

- Желание!

- Хочешь загадать? Думаешь, самолет его исполнит?

- Не знаю. Я всегда загадываю и сбывается. Если летит самолет, то я загадываю увидеть ещё один самолет. А потом я опять вижу самолет, и мне хорошо, оттого что желание сбылось. И оттого, что можно опять загадать желание. Но сейчас не хочу загадывать самолёт.

Я улыбнулась.

- Тогда загадывай скорее, пока его видно.

- Хочу сходить с ней на холм ещё раз, - сказал он громче, чем раньше. Сказал не мне, а небу.

- Эй, желание нельзя говорить вслух, а то не сбудется.

Он посмотрел на меня, как будто я сморозила ерунду.

- Нет. Надо сказать, чего ты хочешь. Как оно тогда сбудется, если мир тебя не услышит?

- Не знаю. Да они у меня не сбывались ни разу, всё равно. Говори – не говори.
 
- Загадай сейчас, сейчас сбудется, если скажешь громко. У меня всегда желания сбывались. Надо просить что-то понятное.

Он смотрел с такой нетерпеливой надеждой, но при этом совсем не навязчиво. Этому выражению невозможно было отказать. Такой пустяк, как желание – меньшее, что я могла сделать для Кима. Но я не знала, что загадывать, и решила схитрить.

-  Хочу ещё раз с Кимом на холм.

- Нет, - Ким покачал головой, - это моё желание. Оно и так сбудется. Ты загадай своё.

- Тогда... хочу мир во всём мире.

- Нет. Это не сбудется, это непонятное. Скажи что-нибудь для себя. Чего ты хочешь?

Самолет уже стал едва различимой точкой, которая вот-вот затеряется в облаке. Я, конечно, не верила в магию самолетного желания, но всё равно испугалась, что не успею его загадать. В голову впорхнула нелепая мысль, и я тут же беспечно её выпустила:

- Хочу, чтобы родители... – начала я, - хочу, чтобы мои мама и папа помирились, - я сказала смелее, чем обычно, обращаясь прямо к удаляющейся точке в небе.
Самолет исчез. Остался только его облачный шлейф. То ли день был особенный, то ли холм, напитанный солнечным светом, источал волшебство. Казалось, всё и правда сбудется, казалось, мы вместе с этой поляной парим над землёй.

- Сбудется, - он кивнул, как бы продолжая мои мысли, - Здесь самое красивое место. Когда дышать легко, тогда всё сбывается.

Я поняла, о чем он. Свобода. Вот, что это было. На поляне, парящей под облаками, мы были оторваны от поселка и его обитателей. Земные проблемы нас не касались. Они не смогли пройти сквозь малиновую рощу и остались ждать нас внизу как сторожевые псы. А здесь не надо было притворяться, недоговаривать и юлить. Ким это знал. Знал, что здешнее небо не обрушится на  него громом проклятий, а кусты не разразятся тревожным шепотом ему вслед. Только сейчас я почувствовала себя свободной. Так же естественно как цветок, выросший в траве или пчела, прожужжавшая мимо. Всё было единым. Закономерным, правильным.
 
Около запястья что-то защекотало. Оказалось, по руке полз жирный черный муравей. Мне не стало противно. Я почтительно дала ему сползти на траву. Казалось, даже хорошо, что меня здесь, на холме, этот муравей принял за свою.

Разговор уступил место чему-то большему. У Кима было удивительное чутье: он умел найти момент, когда нужно замереть, раствориться во всём, что видишь. Раньше я ощущала лишь саму себя. А теперь моя личность стала одной из миллиардов частей, которые составляют этот миг. Божья коровка, сидящая у Кима на плече или чахлая ромашка, растущая в траве, ничуть не уступали этой личности по важности.

Мои проблемы ничего не стоили. Развод родителей, экзамены, переезды – всё чепуха. Всё это не жизнь, все туман, наваждение, которое не давало мне увидеть ни капли настоящего. А настоящее, как оказалось, не стоит ни денег, ни трудов. Оно досталось мне в подарок за то, что я угостила деревенского мальчишку пирожком. Вот он, мир, глазами Кима. Живой, бесконечный и неповторимый в каждый свой миг. Если бы я взяла фотоаппарат, то всё равно не сумела бы передать через картинку то, что увидела с вершины холма. Я увидела удовольствие просто быть. Без Кима, который сидел рядом, я бы так ничего и не поняла.
 
***

Было уже за полночь, а мужчина и женщина всё говорили, и говорили, сидя на диване, затянутом полиэтиленовой пленкой.

- А помнишь, помнишь, как мы вместе ездили в лес, а она пошла бабочек ловить, и потерялась. И как мы нашли её потом зареванную в кустах. А мы всё ссорились, решали, кто тут больше виноват. Как дураки себя вели.

- Помню! Точно, как идиоты грызлись! Ты еще потом занозы ей вытаскивал.
 
- Мы её найдем, - мужчина положил женщине руку на плечо. Женщина кивнула и несмело прильнула к его груди.