Сашка-Живые в помощи

             Сашка лежал в кромешной темноте и улыбался. Если бы кто-то мог его увидеть, был бы удивлен. Обычно строгий и отстраненный, сиял, как ребенок. Снова приснился сон, полный радости. Там все были живы и счастливы.
Этот сон приходил к нему не один десяток лет… Как подарок, как далекая, но запавшая в душу сказка, в которую верил… и которой рад.

Смех озорной, кудрявой в мамку, малой сестренки Дуняшки. Отец и мать, молодые, сильные, напитанные счастьем и теплом душевным… Синее до боли в глазах бездонное небо, запах свежевспаханной земли и звон высоко парящих жаворонков…

Как давно и так далеко, но было… Было, а значит, есть что вспомнить…


— Лежи, не ворочайся! Давай еще поспим, — пробурчала спросонья супруга и отвернулась к стене…


Первые лучики солнца протиснулись сквозь щели в ставнях и весело закружились в танце радужными зайчиками… Да, было время — в душе отозвалось теплом и радостью…



 Жить бы да жить в мире и согласии. Но судьба никого не спрашивает, а делает по-своему — так, как ей заблагорассудится.

Вспомнилось — они с сестрёнкой Дуняшкой валялись на сеновале, вдыхая запах волшебных трав, таких, от которых голова кругом — спал бы да спал, дышал этим чудным воздухом!

Скрипнула калитка. Осторожно, чтобы не разбудить, мать поднялась по лестнице и осторожно спустилась.
— Спят курносые сапунчики наши, — спустилась и поцеловала отца…



«Тут, такое дело, Глашенька, — шёпотом проговорил батяня, — спасать надо курносых и тебя… Я тут на собрании не выдержал и брякнул во всеуслышание Семену, что надо воровать меньше да приписки родственникам делать… Надо было бы промолчать, да вот не выдержал»…


Поутру за водой к колодцу пошел и встретил бабу Фешу. Она вчера в правлении пол допоздна мыла и слышала разговор между председателем Семёном и уполномоченным НКВД. Составляли списки врагов народа…



Надо спасать  курносиков! Запомни, Глаша, что любил тебя  и люблю… Собери узелок: документы и вещи на первое время. Карьку утром запрягу. Не удивляйся – небольшое представление устрою.

Поезжай к сестре в город… Там на заводе подойдешь к парторгу Петровичу. Я его на себе под пулями в 1914-м вынес, расскажи, как есть. От меня откажись – напиши, что надо.

В наше время — «враг народа» – клеймо на всю жизнь и для тебя, и для детей. А души наши всегда рядом…


С тех пор Сашка отца не видел! А хотелось бы обнять и сказать: «Спасибо батя!»…

Сильно приболела баба Праскева — приехали с мамкой проведывать и забрать с собой…

 А тут как назло ток загорелся ночью. Проснулся, что в окнах от сполохов светло как днем. Разбудил соседей и рванул тушить… Первым прибежал — так и стал с подачи того же Семена «врагом народа»…

                ***



А дальше как по накатанной… — лагеря да зоны. Тогда-то и узнал, что означает «без права переписки» и что отца больше не увижу, но добрая память о нём осталась.

Менялись отделения Сиблагов, одна штрафная командировка менялась другой. Пытались унизить молодого да раннего. Только не так это просто… Жахнул, что было силы, одного, второго, третьего. Да так, что зубы в горстях, а самого крутого так приложил головой об дверь кованую, что мозги в стороны брызнули. Поинтересовался: «Желающие повторить подвиг есть?» — таких не оказалось…


Что поделать, раз такой скромный и молчаливый...   В штрафную группу, под землю, ближе к аду! Дыши угольной пылью, стучи кайлом. Грязь, духота, ад и ты. Вокруг воры, убийцы, насильники, а чтобы не скучно парню было, прикрепили к такому же упертому бывшему батюшке отцу Александру.


Оба не шибко разговорчивы – бьют и бьют себе кайлом…

 Потом батюшка неожиданно во весь голос, да так, что по всем штольням разносятся слова молитвы: «Господи, Царю Небесный, Утешителю. Душе истины…» А в конце — «ныне и присно и во веки веков…» Так, что слова до глубины души доставали… «Аминь» — и так жахнет кайлом, что порода пластом сама падает и в мелкие куски рассыпается. Возить не перевозить…


Если не против — пока возят, пойдём-ка, отрок, отдохнём да побеседуем.
— Вот смотрю и вижу, что серьёзный, не из болтливых и в Бога веруешь, а крестика нет. Почему?
— Так некрещеный, батюшка! И отец, и мать православные, а окрестить некому, да и негде было. И рассказал, ничего не утаивая, про жизнь.
Про крещение не волнуйся — окрестим и тебя, и других желающих. Тех, у кого вера в душе сохранилась, и воля не сломалась! Что оговорили и тебя, и отца, — неудивительно! Так уж создан мир. Каждому праведнику свой Иуда с предательскими поцелуями. На том жизнь и стоит — на вечном противоречии и на любви! А этого Семёна прости, не держи в душе гнева!



Сдружился Александр с батюшкой... Летом 1937-го стали подбирать команду штрафную из тех, кто покрепче да помоложе, на север, на лесоповал. Вот и решили отправить от греха подальше шустрого и хваткого батюшкина напарника.
— Знать, больше не увидимся, раб божий Александр! Молитвы не забывай — особенно «Живый в помощи».
— Да что Вы, батюшка! И на воле люди живут, а у Вас срок в августе оканчивается… Устроитесь в какой-никакой деревушке…
— На всё воля Божия! — Крепко обнял Сашку. — Вослед крикнул: «Не забывай, Сашка, «Живые помощи»!»


Так и прилипло на всю жизнь — «Сашка — «Живые помощи»».

                ***


 
                Запомнился Сашке тот день. Солнышко яркое, теплое выкатилось на синий бездонный небосвод, и радость на душе, и жаворонки в небе изощряются — кто кого перепоёт, и на сердце покой, умиротворение. А вот поди ж ты, как судьба обманчива и непредсказуема.

22 июня 1941 года... День, полный страданий и потерь, начало самой кровопролитной войны, унёсшей с собой миллионы жизней и судеб.

 При первой возможности записался на фронт, в штрафную роту. От смерти не бегал, не прятался за спины товарищей. Жил по совести и справедливости. Неоднократно ранен, но каждый раз возвращался в родную роту, хотя давно смыл кровью все обвинения и недоверие. а душа тянула именно сюда. Почему? А кто же знает…

Во время ранений в госпитале искал земляков, чтобы узнать о матери и сестренке… Узнал, что мать работала на заводе, а месяца два тому померла от чахотки и голода. Сестренка Дуняшка окончила курсы санинструкторов и где-то на фронте… А где? Попробуй узнай! Так же под пулями ходит и вытаскивает с поля боя таких горемычных, как он…


Адресок бы раздобыть, да не то время… Сам-то сегодня в штрафбате, а завтра в разведбате… Много чего насмотрелся и натерпелся русский солдат Сашка. Но на судьбу не в обиде — встретил любовь свою — ангела-хранителя, тащившего чуть живого с поля боя как лошадь ломовая, до медсанбата и выходившая, непутевого.
Тот случай расчудесный запомнился на всю жизнь.

Свистели пули, визжали мины… а надо было высоту захватить, ой как надо… Справа, слева люди падали. Подгибались колени, и кровь лилась на землицу, — бежал и ничего не видел… Одно было направление — пулеметная точка, откуда эта смерть и косила друзей-товарищей. Стреляли по нему, стреляли, а пули то выше, то ниже; то вправо, то влево.

 Когда в окоп спрыгнул с одной малой саперной лопатой, двум фашистам головы одним взмахом снес. Поднял с земли автомат, передернул… Щелчок, а патронов нет, и понял, что не успеть добежать — пуля быстрее.

«Вот он, крайний денечек, вот он, последний сладкий вздох… И тут как откуда-то сверху голос отца Александра: «Сашка, Живый в помощи, не забывай!»

И он во всю мочь, что есть: «Живый в помощи Вышнего, — понял, что забыл, — Господи помилуй!» И опять: «Живый в помощи…»

Видит, как пули из автомата в шинель попадают, да кровью шинель краснеет, и попёр на фашиста… Двух шагов не дошёл — упал... И уже шёпотом: «Живый в помощи Вышнего в крове небесного, — слава Богу, вспомнил, улыбнулся и ушёл в беспамятство.




«Эй, девица-красавица, куда его на себе прёшь! Ты приглядись, на нём же места живого нет!» — брякнул парнишка молодой санитарке, тащившей на горбу, как лошадь ломовая, бойца.

— Лучше помог бы, увалень весёлый, девушке-красавице! Может, мой жених будущий! Может, счастье своё тащу! А с её спины послышался шёпот: «Живый в помощи…»
Лежит на операционном столе и шепчет молитву… Хирург Николай Петрович взглянул и руками развел: да сколько же ты, солдатик, железа на себя взял…

Сашка шепчет: «Живые в помощи…» Звяк — пуля в лоток, дальше шепчет, звяк — следующая. У операционной сестры Петровны слезы из глаз по щекам… Три фельдшера рядом, и на слезах…


                ***

Восемнадцать ранений, и все на удивление то сквозные, то касательные, будто кто хранил и прикрывал солдатика…

— Ты, Ангелина, как ангел-хранитель. Он на тебя всю жизнь молиться должен.
Николай Петрович выкурил сигарету: «Дела… Чудеса какие-то просто!»

— Никифорович, — обратился к хромому санитару, — не в службу, а в дружбу отыщи-ка шинельку этого сегодняшнего парня и растяни между вон тех двух берёз — пусть бойцы видят, что и с того света людей достаём и на ноги ставим.

Через двое суток Сашка пришел в сознание и от удивления широко раскрыл глаза: «Вот вам и здрасьте! Это что за чудо с косичками возле обглоданного молью тела?»

— Ангелина, —  потупив взгляд наполненных радостной синевой глаз, — можно сказать, ангел-хранитель! Это я тебя, чудище непутевое, в медсанбат на себе тащила! Так что хочешь — не хочешь, а жениться обязан! По палате зазвенел нежный голосок вперемешку со смехом…

А чего и спорить тут нечего — женюсь и всё! Вот те кре... Слушай, а можешь спросить про крестик — маленький такой, деревянный… Может, сохранился? Мне он особенно дорог. Если не сложно, пожалуйста узнай!


                ***


Судьба сама за нас решает, как быть и как сложиться. Может и так, а может и эдак. Недаром на Руси и пословицы именно такие: «Знал бы где упасть…»



Особист — молодой, но заносчивый капитан — без стука распахнул дверь и в грязных сапожищах протопал в перевязочную.

— По какому праву, спрашиваю! — повысил голос на Николая Петровича, осматривающего больного.
— Кто позволил в грязных сапожищах врываться в стерильное помещение? Вон — в коридор! Разуетесь и зайдете, когда позову!
— Тогда попрошу ко мне в кабинет! — фыркнул и повернулся…
— Перевязки закончу и обязательно!

Фельдшер посмотрела на закрывшуюся дверь и прошептала: «Зря с ним так — будет теперь копать…»
«Да ничего не сделает — ещё и спасибо скажет!» — и продолжил приём.



Нет, представляете, что вы творите! — всё больше и больше распылялся капитан. — За такие дела можно и под трибунал загреметь!

Николай Петрович достал сигарету, прикурил и спокойно поинтересовался: «О чем это, милок, так разволновались? Если, конечно, не секрет — поделитесь, тогда и я буду в курсе ваших переживаний». — выдохнул дым и уставился в ожидании на особиста…

— Ладно Ваньку-то валять! Не знает, видите ли! Да это провокация и измена Родине! — Всё больше распалялся молодой да ретивый. —  хотя бы знаете, что этот рядовой Ремнёв из штрафбата, бывший… А вы шинельку между берез как флаг растянули, и раненые ходят на нее смотреть — только что не молятся! Так что рапорт и докладную я написал и завтра же отправлю в дивизию, если это самоуправство не прекратите.




— Хорошо сделали, что еще не отправили, милок! — Спокойно проговорил доктор… (Лицо особиста расплылось в улыбке.) — А то получилось бы не совсем красиво.

— Позвольте поинтересоваться — никто у Вас из вышестоящего штаба не спрашивал про рядового Ремнева?

С каждым словом доктора лицо особиста стало меняться и цветом, и выражением.

— А мне вот перед самым вашим посещением в грязных сапогах звонили… Нет, представляете, мне, одному из посредственных и серых хирургов, командиру какого-то затрёпанного медсанбата звонил и интересовался состоянием здоровья рядового Ремнева, кто бы Вы думали?... Командарм! Мне и командарм!

Знаете ли вы, что сказал командующий фронтом генерал-полковник Рокоссовский, когда ему на совещании рассказали о подвиге рядового Ремнёва?

Услышав, что фашист стрелял в русского солдата восемнадцать раз, но не смог его остановить и от разрыва сердца умер.

Командующий подчеркнул, что именно на таких героях держится вся Россия, и благодаря их самоотверженности и стойкости наша страна непременно одержит победу!

Ко мне еще вопросы есть?... Если нет, то я пойду.

Кстати, по поводу шинели командарму доложил. Он похвалил за смекалку.




Иногда простой, обычный, честный и совестливый человек может изменить ход жизни, и не только своей, но и окружающих, если сильно этого захочет.

Вот и в этот раз судьба повернула так, что Сашка окончательно выздоровел, пролечившись в медсанбате пару недель. Успел жениться на Ангелине и дальнейшую службу продолжил в разведывательной роте аж до самого дня Победы. Потом помотались с супругой по гарнизонам и к началу шестидесятых распрощались с армией…

Лучи утреннего солнца пробились сквозь щели в ставнях, заиграли на полу яркими зайчиками. В душе разлилось тепло и радость.

Привет, новый день! Как ждал тебя!

Лежал и улыбался, как в детстве…