Одолень-трава ч. 13 Гром в лесу

Прошло три дня. Они выехали вместе с Иваном Андреевичем — тот решил сопровождать племянника до самого Петербурга, чтобы лично убедиться, что Максим Николаевич доберётся до города в безопасности, а затем и вступит в наследство.

— Не нравится мне всё это, — хмуро говорил Иван Андреевич, поправляя пояс с пистолетом. — Слишком много совпадений: пропажи людей в округе, слухи о том, что кто-то скупает долги фабрики, а кто-то заявляет требования об уплате долга твоим дядей…

— Думаете, это связано с наследством? — спросил Максим Николаевич.

— Уверен, — кивнул дядя. — Кто-то очень хочет, чтобы ты либо отказался от него, либо… не доехал.

Я молча слушал разговор, поглаживая Грома по голове. Пёс будто чувствовал напряжение и то и дело беспокойно оглядывался по сторонам.

День бежал за днём, и вот уже на завтра мы прибудем в Петербург! К вечеру дорога завела нас в густой, мрачный лес. Деревья стояли высокие, старые, их ветви переплетались над головой, почти закрывая небо. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом сырости и гнили.

— Здесь остановимся, — решил Иван Андреевич. — Место могло быть и получше, но дальше ехать ночью опасно: тракт петляет, можно в овраг свалиться, да и ночь есть ночь…

Разбили лагерь: разожгли костёр, распрягли лошадей. Максим Николаевич и Иван Андреевич вскоре уснули. Ермолай сидел у огня, покуривая трубку. Один из охранников спал, второй сидел в дозоре вдали от огня. Я же не мог найти покоя, лежал, глядя на тусклые звёзды, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, и вдруг…

Моё сознание резко дёрнулось, словно кто-то дёрнул за невидимую нить. Я почувствовал, что больше не лежу на плаще у костра, а бегу — быстро, легко, на четырёх лапах. Я был Громом.

«Что происходит?!» — мысленно воскликнул я, но мой голос утонул в ощущениях пса: запах земли, шорох листьев под лапами, вкус ночного воздуха. Я не управлял телом — оно двигалось само, увлечённое какой-то неведомой силой.

Гром мчался сквозь лес, не разбирая дороги. Деревья мелькали мимо, корни норовили подставить подножку, но пёс ловко их обходил. Он бежал к какой-то цели, ведомой только инстинкту.

Лес внезапно расступился, и я — в теле Грома — оказался на поляне. Воздух здесь был густым, вязким, будто пропитанным чем-то тяжёлым и зловещим. Он давил на грудь, затруднял дыхание, заставлял шерсть на загривке пса вставать дыбом.

В центре поляны, очерченной чёрными камнями, будто вырванными из самой преисподней, стоял древний дуб. Его искривлённые ветви напоминали когтистые руки, тянущиеся к небу, а кора была испещрена странными символами — они словно шевелились в свете факелов, пульсировали, будто живые.

К дубу веревкой была привязана девушка — совсем юная, с длинными светлыми волосами, разметавшимися по плечам. Она билась в путах, её глаза были расширены от ужаса, а губы беззвучно шевелились, возможно, шептали молитву. Слезы струились по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки.

Вокруг неё, образуя неровный круг, стояли пожилые женщины — ведьмы. Их было пятеро. Длинные тёмные одежды сливались с ночной тьмой, лишь бледные лица выделялись призрачными пятнами. Волосы у одних были растрёпаны, у других — заплетены в замысловатые косы, украшенные костями и сухими травами.

Они пели низким, гортанным голосом, напоминающим вой шакалов. Слова заклинания звучали чуждо, противоестественно, будто принадлежали не человеческому языку. С каждым звуком воздух сгущался, наполнялся энергией, от которой волоски на теле вставали дыбом, а по спине пробегал ледяной озноб.

Факелы, воткнутые в землю по периметру круга, горели странным пламенем — не жёлтым, а тёмно-багровым, почти чёрным. Оно не давало тепла, только мерцало зловещими отблесками, искажая тени ведьм. Те удлинялись, изгибались, превращаясь в когтистые лапы, в змеиные хвосты, в крылья и глаза неведомых тварей.

Одна из ведьм — высокая, с крючковатым носом и пронзительными чёрными глазами — вышла вперёд. В руках она держала нож с зазубренным лезвием, покрытым странными узорами. Металл тускло блестел в свете факелов, будто впитал в себя тьму ночи.

— Час настал! — хрипло произнесла она, и её голос эхом разнёсся по поляне, заглушая даже шум ветра. — Кровь невинная откроет врата! Сила придёт к нам!

Девушка закричала, забилась сильнее, но верёвки держали крепко. Ведьмы подхватили заклинание, их голоса слились в жуткий хор, от которого кровь стыла в жилах.

Я рванулся вперёд, пытаясь броситься на помощь, но что-то остановило меня. Невидимая преграда, словно стеклянная стена, отделяла меня от поляны. Я бился о неё грудью, царапал когтями, скулил от бессилия, но не мог прорваться.

Высокая ведьма подняла нож над головой. Пламя факелов вспыхнуло ярче, тени заплясали безумнее. Девушка закрыла глаза, её губы зашевелились в последней молитве.

Нож сверкнул в свете багрового пламени…

Я закрыл глаза пса (мысленно, конечно), но всё равно почувствовал момент, когда жизнь покинула жертву. Воздух наполнился тяжёлой, тёмной энергией — густой, осязаемой, будто вязкий туман. Она проникала в лёгкие, давила на виски, заставляла сердце сжиматься от ужаса.

Ведьмы захохотали — громко, пронзительно; их смех напоминал карканье воронов. Они закружились в диком хороводе, их тени сливались с тенями деревьев, превращаясь в единое чудовище с множеством рук и глаз.

— Сила наша растёт! — выкрикнула высокая ведьма, запрокидывая голову к небу. — Ещё одна жертва — и врата откроются!

Пламя факелов взметнулось вверх, охватив нижние ветви дуба. Дерево затрещало, но не загорелось — вместо этого символы на коре засветились тусклым красным светом, будто кровь, проступающая сквозь кожу.

В этот миг высокая ведьма воззрилась на меня пристальным чёрным глазом, от которого по мне проскочила волна дрожи; рельефный нос, глубокие складки возле носа и левая бровь, расчерченная наискось старым шрамом, — приметная внешность!

Я отпрянул, охваченный гневом и болью, но развернулся и бросился прочь — не как марионетка, а как охотник, жаждущий мести. В сознании билась одна мысль: «Они заплатят. За всё заплатят! А эту... Я хорошо запомнил...».

Я бежал, задыхаясь, чувствуя, как кровь стучит в висках. Лес вокруг казался живым кошмаром: деревья с искривлёнными ветвями словно пытались схватить меня за шкуру, корни норовили подставить подножку, а туман, стелющийся по земле, путался в лапах, замедляя бег.

Я резко остановился, прижался к стволу старого дуба и прислушался. Где-то впереди слышались голоса, треск веток, запах дыма и пота. Я осторожно двинулся вперёд, пока не увидел их — разбойников, карауливших тракт.

Они расположились у небольшого костра на развилке дорог. Семь вооружённых мужчин в потрёпанных куртках и засаленных шляпах. Один, очевидно главарь, с изуродованным шрамом лицом, изучал карту, тыча в неё грязным пальцем. Рядом на земле лежали карабины, ножи, пара топоров.

— Как только проедут — стреляем без предупреждения, — хрипло произнёс главарь. — Барин с охраной — значит, и деньги при них.

— А если будут огрызаться? — лениво спросил один из бандитов, потягивая из фляги.

— Уложим всех, — равнодушно бросил главарь. — Нам свидетели не нужны. Забыли, за что заплачено? — рыкнул главарь, нагнетая атмосферу.

Я замер. Если эти люди нападут на лагерь или неожиданно в дороге — шансов почти нет. Надо действовать сейчас!

Не раздумывая, я бросился вперёд — уже не осторожно, а яростно, с рычанием, которое вырвалось из глотки Грома. Первый разбойник даже не успел вскрикнуть: я вцепился ему в горло, ощущая мерзкий вкус солёной крови.

— На нас напали! — заорал второй, хватаясь за нож.

Начался бой. Я — в теле пса — метался между врагами, кусая, сбивая с ног. Периодически я чувствовал удары, боль от ран, но гнев и магия давали мне силы.

Главарь выругался, выхватил топор:

— Да это же пёс! Убить тварь!

Один из разбойников замахнулся топором. Я увернулся — лезвие лишь скользнуло по боку, оставив длинную царапину. Прыгнул, вцепился в руку с оружием. Хруст костей, крик боли — топор упал на землю.

Другой бандит попытался ударить ножом. Я отпрыгнул, но лезвие задело плечо. Кровь потекла по шерсти, капая на землю. Я зарычал — на этот раз не звериным рыком, а с человеческой яростью, клокочущей внутри.

Третий разбойник бросился сбоку, замахнулся дубинкой. Я поднырнул под удар, вцепился зубами в подколенное сухожилие, разрывая его. Бандит взвыл, рухнул на колени.

Главарь, видя, что дело плохо, выхватил пистолет:

— Убью, тварь!

Но я был быстрее — прыгнул не на человека, а на руку с оружием. Зубы сомкнулись на запястье. Раздался выстрел в воздух, пистолет отлетел в кусты, а я услышал звук ломаемых в крошку костей.

Главарь взревел от боли и ярости, схватил левой рукой топор. Я отскочил, но недостаточно быстро — лезвие задело бок. Горячая кровь потекла по шерсти. Не имея силы терпеть, я заскулил, но тут же оскалился, готовясь к новой атаке.

— Уходим! — вдруг заорал кто-то из бандитов. — Это не простой пёс!

Двое оставшихся в живых бросились в лес. Третий, раненый в ногу, попытался ползти, но я преградил ему путь, угрожающе рыча.

Главарь стоял, тяжело дыша, сжимая топор. Его лицо искажала гримаса ненависти и страха.

— Ты… ты не просто пёс, — прохрипел он. — В тебе что-то есть… нечистое.

Я не ответил. Сделал шаг вперёд, оскалился. Главарь побледнел, бросил топор и побежал вслед за сообщниками. На всякий случай я навёл шороха среди их лошадей, распугав одних и покусав других, так, что они ломанулись в лес, не разбирая дороги, и разрывая верёвки привязи.

Я, пёс, стоял посреди лесной дороги, тяжело дыша. Кровь сочилась из нескольких ран, шерсть прилипла к телу. Медленно приходил в себя — я снова чувствовал своё человеческое тело, но боль от ран оставалась.

Я развернулся и побежал обратно, к лагерю, к своим. Лес уже не казался таким зловещим: первые лучи рассвета пробивались сквозь кроны, туман рассеивался, а птицы начинали свой утренний концерт.

Когда я вышел на поляну, лагерь уже просыпался. Ермолай раздувал угли костра, Максим Николаевич протирал глаза, Иван Андреевич проверял оружие. Гром, который всё это время мирно спал у костра, вдруг вскочил и радостно бросился ко мне — будто почувствовал что-то.

— Василь? — удивлённо произнёс Максим Николаевич. — Ты где был? Весь в грязи, в крови…

— В лесу, — выдохнул я, с трудом удерживаясь на ногах. — Там… засада. Но теперь их нет.

Иван Андреевич внимательно посмотрел на меня, затем на Грома:

— Ты что, сражался с ними? Но как?

Я кивнул, поморщившись от боли:

— Они ждали нас на тракте. Больше не ждут.

Ермолай перекрестился:

— Господи, помилуй…

— Надо ехать, — твёрдо сказал я. — Пока они не вернулись с подкреплением.

— Верно, — кивнул Иван Андреевич. — Собираемся. И… спасибо, Василь. Ты снова нас спас.

Я лишь махнул рукой. Силы почти оставили меня, раны болели, и я никак не мог взять в толк, что это? Ведь всю ночь мне казалось, я бежал и дрался в теле Грома, а он мирно спал в лагере, не получил ни царапины, моё же тело избито и изранено… Странная связь выходит с этим родовым зверем… Однако в душе царило спокойствие. Я выполнил свой долг, а ведьмы ещё получат своё…

Пока остальные собирали вещи, я опустился на землю, погладил Грома по голове:

— Спасибо, друг, мы справились вместе…

Пёс лизнул его руку и тихо заскулил — будто понимал всё.