Камо грядеши?

Куда идёт грядущее от центровой ступы, меняющей картины мира напряжением и выдавливания нового чуда света поверх старой укладки картин в сияющей славе текущего вечностью дня?


Николай, который дошёл до половины раскрытия книги жизни в ребре Адама, хорошо видел внутри себя хребет, в котором пережитое прошлое уходило в тень, оставляя только яркие памятные вспышки в памяти, от которых складывались огненные тропинки связи, создающие сетевые каналы со всем пластом накопленной познания. Это напоминало ему опавшие осенние листья, на которых становились явными прожилки иссыхающей плоти. Пылинки угаснувшей страсти по жизни связывались каплями влаги, уносимыми во все стороны, открывая остов царством костей. Светлая память частицами бытия воспаряло в открытый космос, образуя  стройную структуру цикличных снежинок, носящих отпечаток прожитого в чёткой картине лучевых путей. Они спускались на догорающие лиственные летописи легким прикосновением остужающего бальзама и с бережным отношением ко всему, что позволило им сохранить саму память звёздной развёрткой.


Подобием этих безмолвно-кричащих структур боковых сетей, проявляющихся взамен кажущихся хаотичных и случайных явлений и встреч, в Николае стал складываться в голове такой же порядок пониманием лабиринта судьбы. То, что казалось повторением прожитого взамен оборванных и законченных отношений, никуда не исчезало, а складывалось лучевыми поворотами в недосказанности, в недопонимании, в недолюбленности с теми, кто был рядом и поддерживался невидимой тогда грацией покоя и внутренней гармонией. Сама эта судьбоносная вязь была настолько хрупка, прозрачна и изящна, что казалась миражом, выступающим из покровов. Она легко исчезала, уступая место привычному размеренному ритму жизни, но появлялась из тишины и одиночества приглашением к покою.


Волосы Николая стали сидеть, появились морщинки, а лицо с глазами выражали упор в стабильность. И из этой распечатанной стабильности всё чаще выходил вопрос: камо грядеши? И он видел своё нынешнее отражение в образе отца, который, достигнув зрелого возраста, удерживал всё внимание в том же равновесии, не позволяющем разрушить все усилия жизни, прилагаемые к этому творению жизни, но и пониманием, что оно временное. Из поколения в поколение передаётся только путь, выходящий из семейного покоя и его поддержки, порождая беспокойство всё тем же вопросом "куда идти?", чтобы вернуться снова к зениту славы пониманием, что ты уже пришёл в то, что построил. Но этот причал дорог только его создателю, знающему цену каждой уложенной перекладинки, ступеньки, крыше и притирками в спорных вопросов о том, как поставленную цель, мечту привести к её реализации. Твои дети этой цены пережитого не могут знать. Они смотрят на мир и его возможности с широко закрытыми глазами, сны, в которые они не вошли полностью раскрытыми и оголёнными чувствами, где тебя часто бьёт током, прожигая наивность представления о вложенной правильности и самой её лёгкости.


Теперь Николай улыбался, видя эту ту же чертёжную правильность в сыне, который выиграл со своими друзьями тендер под подстройку нового облика целого квартала в городе, где прошла вся жизнь отца и деда. Недавно Николаю попалось определение, что пространство лучше помнит человека и его дела, как и каждую травинку вместе с ураганами и солнечными днями. В человеке эта пространственная память проявляется только через любовь, связывающая островки детского удивления в созерцании чуда, на которые взрослые давно не обращают внимание, затем обрывы с реальностью, где всё складывается хорошо, но вдруг возникает пропасть, разделяющая юношескую сплочённость в уверенности, что этот оплот будет всегда противостоять тому, что тебе не нравилось и что можно сделать иначе, не как в у родителей или же, наоборот - повторением пройденного, когда видишь идеальное сочетание притёртых качеств в созданном образце.


Молодость дарит силы и азарт в игре жизни и тягу к переменам. И ей претит чрезмерная осторожность и сопротивление того, что давно потеряло блеск новизны. Так и Николай видел отца, который молча переживал разрушение государственных устоев и развал СССР. Вместе с ним Николай смотрел не только фильмы, разворачивающие сознание масс от учебных пособий культуры, где всё своё - самое лучшее и единственно правильное. В памяти Николая много из того, что он видел, ушло, как вода. Он даже не помнил, откуда у него появилась любовь к западной эстраде, к европейским классикам, к техническим новинкам из Азии, брендам, лейблам, рекламе. Он вырос в среде, где всё это было открыто, как огромный мир без железного занавеса. И он не был прекрасным или ужасным, он был родным, потому не разделимым. И если ставились какие-то ограничения по обретению доступного, то оговорками: "Заработай сам, а не проси в долг у родителей". Была свобода выбора для активности молодых сил, в которой менялись акценты или раздвигались все табу в "можно", "не стыдно", "не правильно". Оттого мерилом служила только внутренняя смелость, которой разрушались все представления о чести, долге, славе. Отец Николая не ставил ультиматум даже тогда, когда Николай в полной отчётливости своих прав и ответственности за них пошёл с друзьями на Болотную площадь в мирный, но протестный митинг против сложившейся к тому времени системы бюджетников, идущий на такой же свой митинг в поддержку правления, получая при этом оплату за участие в нём. Николая притягивало к свободе, за которую могут посадить, искалечить или даже сжечь хоть тюремным сроком, хоть в живом пламени. Будучи ещё ребёнком, Николай запомнил странные кадры, где людей жгли в доме Профсоюза. Что такое "профсоюз" он понятия не имел, просто запомнил непонятное слово с картинами людей, которые пытаются спастись от внутреннего пожара, вылезая на крышу и проёмы здания. Он не видел родительских глаз, но чувствовал их дыхание рядом со своим, когда они вместе смотрели в происходящее молча, напряжённо и без оценочно.


Теперь же он понимал всё глубже в том самом прошлом, ведущим свои нити в настоящее, но также, как родители, молчал, предоставляя сыну самому решать и делать выбор. Знаний, полученных во время учебного процесс и в безграничном  информационном поле Интернета было достаточно в постоянном их вскрытии, чтобы ходить по выстроенным границам лабиринта, где на стенах выстраивались картины ужаса и славы достижений, отталкиваясь от чего-то, чтобы видеть всегда две стороны текущих событий. Однако в их династическом круге в смене поколений уже сложилась тропа с непременным получением образования под дело жизни, выбираемое не только сердцем, но и случаем. И старшее поколение никогда не учило наружной "правильности", искажаемой политическими течениями. Потому судить их в семье было не принято, но прислушиваться для ориентация под прокладывание своей жизненной позиции внушали образы родителей, которые если что и обсуждали, то сами повороты. В той же семейной традиции были спортивные подготовки. Так Николай часто брал сына в сплав по горным рекам, где тот обучался многому опытом, чтобы не предаваться болтовне ради пустого красноречия, вырабатывая речь политолога или обозревателя текущих событий с уклоном в ту правильность, в которой течение жизни никогда не укладывается. Знать - это уметь делать, лавировать, видеть опасности и порой в них прыгать, не зная, куда тебя вынесет круговорот. Впрочем, Николай хорошо помнил и последний такой поход с друзьями, когда дети выросли, и ответственность слегка спала с плеч. Это захотелось отпраздновать сбросом напряжения в полную безответственность, отпраздновав чисто по-мужски расслабляющими напитками. Как они выплыли, он не помнил. Но то, что горные реки с быстром течением и ледяной водой быстро отрезвляют, он ощутил самим крещением с той природой, в которой даже сама нежность цветка чётко выверена не под тепличные условия, а под устойчивость быстрых изменений. Страшно было, как никогда в жизни. И сам страх вмещал всплески лиц родных и близких, как ангелов-спасителей, напоминающих о любви, которая так легко забывается, когда хочешь об этом забыть на миг, а может случиться, что навсегда.


Проходя по улицам города, ставшими тихими в падающем и долгожданном зимнем покрове после долгой и очень сухой неопределённости - будет он или нет - Николай чувствовал ту же усталость с облегчением, что окружающие его пейзажи. Проект будущей перестройке района, которым был занят сын, затрагивал чувствительные каналы. Многие двух-четырёх этажные дома, построенные ещё военно-пленными немцами после окончания Великой Отечественной войны и собственными силами под заселение столичного пригорода, создавали уют и тишину не только деревьями, которые высажены были в послевоенный период, а потому своими кронами уже подпирали небо. Николай понимал, что городское население растёт расширением в мегаполис с его сложно-запутанными сетями коммуникационных систем, где прошлое всегда сталкивается с будущим, а детективные расследования с выяснениями, кто виноват и будет нести ответственность и наказание, усложняются настолько, что и сама система выяснения встаёт в туман, за которым если и видны, то только установленные сроки. Как всё те же самые чертёжные варианты перенести со световых проекций компьютеров на землю сверкой по времени - всё это так похоже на лодку с живыми седоками в быстрине.


Очень долгое время бездействия в погоне за прибылью, утекающей в дальние края и заморские страны, просто поставил город в критические отметки. Все старые подземные системы, служившие долго и счастливо и доставшиеся фундаментом по наследству с советских времён, начали выходить из строя. Канализационные люки несколько лет издавали зловоние, в котором город просыпался непониманием, как их расширить. Ведь пристройки к старым фундаментальным системам даже нескольких многоэтажек приводили к подземным наводнениям, готовыми выйти наружу, чтобы утопить город в его же испражнениях. Были упразднены все очистные сооружения, рассчитанные на неспешный приток, отстойники и другие функции по обработке воды. Долгие, устойчивые и убедительные просьбы и объявления, призывающие к повышенной сознательности сограждан, которым предлагалось не выбрасывать в канализационные трубы разные отходы, не предназначенные для такого спуска, была только отсрочкой перед надвигающейся неминуемой экологической катастрофой. Прорыв внутренних систем взрывал одновременно информационные интернет-каналы в ясности, что администрация города не справляется с возложенной на неё ответственностью по управлению. Видео, где пятнадцать человек пассивно стоят около канализационного люка и смотрят, как последний из могикан, срочно вытащенный с инфарктом из больничной койки, налаживает систему, с последующим слежением за развитием, как выражается  благодарность подвига спасителя 15 задниц в денежном эквиваленте в 3 тысячи рублей, вызвало громогласный саркастический смех у всех - и у наблюдаемых, и в наблюдателях оной картины. Но последующие срочные вынужденные меры во спасения города от неочищенного потопа вызвали шок уже безмолвный. Трубы, выводящие нечистоты, были выведены прямо к реке с родниковой водой. Три недели сброс шёл бурным урчанием жёлтой под сильным давлением.


Николай шёл по городу и вдыхал в себя морозный воздух, который уже не смешивался с потоками "амброзий", выходящими из земли. Проблема решилась. Но все реки с их притоками помчались вдаль, унося глубокую печаль о будущем мира, в который все мы идём тем же неразделённым сознанием единства. И этот путь не был туманным. Ускорение притока населения ставить такие же ускоренные задачи и по очистке воды от следов жизнедеятельности биологического организма. В ободряющей силе свежести зимнего покоя, спускающегося с неба, Николай почувствовал всеми фибрами тяжесть Атланта, который и хотел бы уступить эту почётную миссию бога, да готовыми атлантами никто не рождается, ими становятся самим сотрудничеством по обустройству дома, с названием Земля. Новый проект с быстрой очисткой под будущие постройки с небожителями, показывал, как быстро текут реки и время и когда мечты о прекрасных городах, где места хватит всем - не такие, уж, радужные. Если Николай и был рад, то только помощи сына, который принимал на себя чистую часть целого проекта. Вторая часть доставалась ему, как тёмная ночь, когда не принято громко говорить и рассказывать о своих подвигах трудового дня. Ночь, в которой жизненные силы идут в очищение от того, что уже отработано. Странная мысль мелькнула в голове Николая о связи со образом одного из великих вождей страны с особой миссией. Он родился в декабре, когда день укорачивается до предела, а ночь вступает в свои права.



Мирные переговоры, которые ждали многие, особенно под Новый год, так и не начались. Верящие в Рождество и Новый год не были обмануты. Маленькие радости, маленькие подарки, знаки внимания - поддерживаемая традиция с их играми, отвлекающими от бремени даже скупого консерватора, в котором подсчитываются вложенные копейки в глухую консервацию, блокирующую все новости. Он их оставляет заготовками, вскрывая тогда, когда хочется вспомнить вкус лета. Многие консерваторы используют их для беседы под горячительные напитки, и ,уж, точно не для решения насущных дел. Зимние праздники тоже меняются. Когда-то они были для Николая корпоративными, потом использовались для поездок по свету, теперь, если даже у самых деловых его друзей всё больше появляется склонность к тихому очагу в сугубо домашней обстановке. Дети проходят всё тот же круг. И в старости уже отсчитывается год, когда праздником считается то, что о тебе вспомнили и позвали в новый. Поскольку молодёжь решила уехать на всю Новогоднюю декаду, Николай с женой решили отпраздновать со стариками, которым не так, уж, много радости осталось, и главная из них - тепло близких сердец.


Если в женских характерах что-то и меняется в зрелости, то в привычках хлопотать по хозяйству это редко сказывается в резких переменах. Дед же со временем становился более замкнутым, малоразговорчивым, но сарказм Сатира в нём при этом работал чётко, остроумными замечаниями, попадающими прямо в яблочко. Его не заботила реакция на реплики, когда он целился попасть в сердцевину сути, но глаза его излучали хитринку, которой он как бы вопрошал: "Понял али нет?" По поводу молодого поколения он поинтересовался: "Что они там лечить собрались на зимних курортах? Ежели солнца не хватает, тогда летние курорты - оно понятно. А зимние? Они что, в Бразилии живут, что им захотелось получить дозу льда и снега, уезжая от неё на край света?" Дети улетели в Горный Алтай с заездом на Байкал. Но когда те позвонили, чтобы поздравить предков, дед направил свой взор в упор на Николая.

- Что, тяжко нюхать воздух Отечества? Как там Волга-матушка с Каспийским морем? Съездил бы, проверил, отдохнул бы от ратных дел. Наши реки - это тебе не Европа с Азией, которые от ледников своё начало берут. У нас всё с родников начинается. Думаю, что на нашей реке с родниковой водичкой я теперь аиста не дождусь с весточкой о потомстве. Сходил бы на Крещение, покрестится бы. Партии нынче нет, чтобы дела твои рассматривать. Может святой дух что подскажет.

- Злой ты, Морозко, безжалостный, - улыбнулась мать Николая, вспоминая детский фильм.

- Вот-вот, мать, спасибо, что подсказала. Ты у ирландца спроси совета, как жить по человечески.

- А при чём тут ирландец, - удивился Николай.

- Как же! Александр Роу - русский сказочник, ирландского происхождения. У нас, конечно, широка страна родная, много в ней лесов, полей и рек. Но так ли дальше, как в песне складывается: что другой страны не знаешь, где так вольно дышит человек? Видел я твои очистные кольца складом прямо на берегу реки, которые ты с сыном по весне ставить собираешься. Думаешь у земли хватит сил очистить за короткий промежуток столько человечьего дерьма?

- Бог не выдаст, свинья не съест, - ответил такой же ироний Николай. - Есть у нас военная тайна, которую только мальчишки знают, да и те, что в мобильниках не сидят с утра до ночи. И им придётся вахту принимать и продолжать дело отцов.

- Камо грядеши? - спросил пустоту дед. - Меня с моим временем распяли за то, что коммунизм строили, потому как начали копать да суды вершить над дедами с прадедами, то столько грязи повылезло. Тебя распнут обязательно, как Христа и Петра с Лениным, да Иваном с Грозным. Потому как нет у человека другого пути, как тащить свой крест на спине, покуда ноги переставляет. И снимают его только тогда, когда силы кончаться, ставя в ноги.

- Давно ли ты в религии стал разбираться, дед? - улыбнулся Николай. - Ведь говоришь, как по писанному, хоть родился в среде атеистов и деловых людей.

- Так, оно всё одно - что научная коммуна, что религиозная община. Ты же тоже - коммунальщик, хоть коммунистом не был. Слова меняются, а суть жизни остаётся. Колес судьбы. Хоть в космос пойдёшь, и там одни орбиты.  Да и судьба с судом всегда были связаны. Разве себя оправдаешь за то, что видишь, понимаешь, а сделать не всё сможешь? Вот оно и получается - община и трудовая порука. Отец что-то сделал, пусть хорошо, да в перспективе иное увидел, что сыну поднимать придётся, чтобы улучшить. И нет у нас под ногами другой опоры, которая сама же и крутится. Делай, что умеешь. Без надобности по делу ничего не открывается.

Все мы - ангелы, - подумалось Николаю, - пока в снах летаем. Но стоит впрячься в колесо, оно из ангела падшего демона сделает, который крутит, потому что кому-то взлететь необходимо и вырваться из плена вязкой жижи. И разве наши тела не разделяют воду и твердь, чтобы вернуть отработанное после телесного творения опять в изначальное состояние? Наши тела производят землю и море, а не только человека. Однако, с высоты парения над прожитыми годами, мудрым становишься. Нет, не умным, который всех перехитрил и сколотил состояние для шикарного отдыха. Он тоже знает, что отдать всё придётся. Как отдали многие его знакомые туда, откуда взять не получится. Хорошо что мир повидал. Да трудится, как не крути, лучше там, где предки твои уже что-то накрутили.

- А город становится красивым, сильным. Да и мечтали многие люди пожить в высоких домах, откуда землю видно, как на ладони. Все мечты должны сбываться. Иначе нет никакого смысла в жизни, коли она останавливается на достигнутом,- прищурился дед. - Ради мечты мы и работаем.