Там, где кончается асфальт Глава 2

Глава вторая. Там, где пахнет дымом и электричеством

Старуха не пододвинула чашку — она поставила её с таким расчётом, чтобы я сама потянулась. Глина обожжена неровно, внутри — что-то тягучее, почти смола. Кофе? Кофе, но не тот, которым Ирене поит важных гостей. Этот пах горелым сахаром, корицей и очень явно — медью. Кровью, поняла я через секунду. Кофе пах кровью.

— Пей, — сказала старуха, и её голос шёл не из горла, а из глубины, где у нормальных людей давно всё заросло. — У тебя спина болит не просто так.

Я хотела спросить «откуда», но задавать такие вопросы той, кто сидит на крыльце сорок лет, — признак слабости. А в свои тридцать два я уже усвоила: слабость продают дороже правды.

Покемон — чёрт, как же нелепо это слово — спрыгнул с перил бесшумно, как пепел. Подошёл к моим ногам, ткнулся носом в ботинок. Из ноздрей вылетела искра — сухая, синяя, на миллисекунду осветившая его глаза. В них не было ни зверя, ни бога. Только счётчик Гейгера, который зашкаливает.

«Ша-а», — выдохнул он. Внутри моего позвоночника что-то щёлкнуло. Искра. Там, где болело.

Старуха перебирала фасоль. Коричневые пальцы, похожие на корни фикуса, двигались с той пугающей медлительностью, какая бывает либо у святых, либо у убийц на покое.

— У него нет имени, — сказала она. — Или есть, но он не хочет его называть. Такие, как он, приходят к тем, кто потерял дорогу, но не потерял вкус к ней.

— Такие, как он? — переспросила я. И услышала в своём голосе скрип. — Покемоны?

Старуха усмехнулась. Морщины на её лице сложились в карту страны, которой больше не было — ни на одной карте, ни в одном архиве. Имение. Легенды. То, что сожгли, а потом сделали вид, что не горело.

— Зови как хочешь. Раньше их называли искровцами. Огненными зайцами. Детьми молнии. А теперь — покемоны. Ты же умная девочка. Имя не меняет суть. Оно только прячет.

Я отпила кофе. Горько. Металлическое послевкусие осталось на языке. Хорошо. Это честный вкус.

— Я не тренер. — Я поставила чашку так, чтобы видеть поле. — Я журналистка без работы. Хотела написать книгу.

— Книга тебя и нашла, — ответила старуха спокойно, как о погоде. — Ты думала, что поехала по городам, а поехала по шрамам. Вальтер, между прочим, заводится только для тех, кому действительно нужно. Не тем, кто хочет. А тем, кому нужно.

Я поперхнулась. Не от страха — от злости. Как она смеет знать про мотоцикл? Про Вальтера? Про то, что я плакала в гараже, когда он не завёлся в первый раз?

— Откуда ты знаешь? — спросила я тихо. Так тихо, что искровец повернул голову.

— Детка. — Старуха подняла глаза. Светлые. Почти белые, как старая кость. Но зоркие — до рези в груди. — Я вижу, кто ищет вещь, а кто — дыру. Те, кто ищет вещь, проходят мимо. Мотоциклисты, велосипедисты, один чудак на осле. Тот вообще искал жену, которая умерла двадцать лет назад. Нашёл? Не знаю. Он не вернулся.

Она кивнула на покемона.

— А он приходит только к тем, кто ищет не вещь. И не человека. А то, что между ними.

Покемон чихнул. Искра упала на фасоль — старуха даже не вздрогнула. Только улыбнулась беззубым ртом.

— Что я ищу? — спросила я. Вопрос прозвучал глупо. Даже для меня.

— Это ты мне расскажешь. Когда допишешь.

Я допила кофе до медного осадка. Спина действительно перестала болеть. Или боль перестала быть моей — просто отошла в сторону, как злая собака, которая вдруг наелась.

— Мне нужно ехать, — сказала я, хотя Вальтер стоял в грязи в километре отсюда, а темнота уже выползала из-под каждого камня.

— Успеешь. — Она протянула мне мешочек из грубой ткани. Внутри лежал кусок чёрного обсидиана — холодный, гладкий, как совесть после хорошего поступка — и несколько зёрен кофе. — Камень — чтобы не забыть, что ты настоящая. Кофе — чтобы не уснуть по дороге. А он… — она посмотрела на покемона. — он пойдёт. Если ты не начнёшь притворяться.

Покемон дёрнул ухом. В его голове — если это можно было назвать головой — пронеслось что-то вроде «наконец-то». Не словами. Искрами. Я это поняла. И ужаснулась тому, как естественно я это поняла.

Я встала. Колени не дрожали.

— Спасибо. Имя твоё?

— А зачем тебе? — Она снова взялась за фасоль. — Для книги? Напиши «старуха». Так правдивее.

Я повернулась уходить. И тогда я его заметила.

На крыше, на самом коньке, где старая черепица раскрошилась в труху, сидел кот. Чёрный. Не как ночь — ночь серая и пьяная. А как старая нефтяная лужа. Он смотрел на меня зелёными глазами — той зеленью, какая бывает у фосфора на свалке. Красиво и опасно.

Кот зевнул. Я увидела слишком много зубов для обычной кошки.

— А это чей? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Старуха усмехнулась.

— А это не «чей». Это «кто». Он сам по себе. Приходит, когда пахнет большими переменами. Иногда — оборачивается.

— Во что?

Она пожала плечами. Кот — не моргнув — спрыгнул с крыши и исчез в темноте бесшумно, как сон, которого вы не звали.

— В то, что вы ему позволите.

Покемон вдруг напрягся. Из его шерсти вылетел целый веер искр — оранжевых, сердитых. «Не верь», — отстучало у меня в затылке. — «Он врёт красиво».

Я пошла к мотоциклу. Не оборачиваясь. Кот шёл параллельной тропой, не приближаясь, но и не отставая. Зелёные глаза горели в сумерках, как два сигнальных огня на аварийной полосе.

— Ты кто? — спросила я шёпотом, когда Вальтер показался из темноты.

Кот остановился. Сел. Облизал лапу.

И сказал человеческим голосом — молодым, хриплым, с насмешкой:

— Тот, кто помнит, что было до покемонов.

Я замерла.

— Ты говоришь.

— А ты слышишь. — Он склонил голову набок. — Это хуже.

И исчез.

Вальтер стоял в грязи. Но грязь вокруг него высохла — будто кто-то прошёлся утюгом. Я села в седло, завела мотор с пол-оборота. Покемон запрыгнул в рюкзак, свернулся у блокнота. Его маленькое тело тихо искрилось — в темноте это было похоже на звёздную карту, которую скомкали и сунули в сумку.

Я включила фару. Дорога уходила вперёд — красная, неровная, с запахом озона и сухой травы.

— Поехали, — сказала я вслух. — Раз уж всё равно заблудились.

Из рюкзака — тихое «ша-а». Усталое. Но доверчивое.

А из темноты слева — чуть слышный смех. Кошачий. Зелёный. Красивый до боли.

Я рассмеялась. В первый раз за год — не истерично, не для кого-то. А потому что мир вдруг стал больше, чем моя усталость.

И нажала на газ.

---

В Сьенфуэгос я въехала в полной темноте. Город пах морем, жареными бананами и потом. Где-то играли трубы — бас пульсировал в грудной клетке, как второе сердце.

Кот сидел на указателе «Отель 200 метров». И не улыбался. У котов нет губ. Но я поклялась бы, что ему весело.

— Не стой под фонарём, — сказал он, когда я поравнялась. — Пристрелят.

— Кто?

— Не важно. Важно, что я не шучу.

Я сняла шлем, вдохнула. Покемон высунул нос, чихнул искрами на ветер.

— Нравится? — спросила я.

Он моргнул. «Пахнет опасностью», — поняла я. — «Нравится».

Гостиницу нашла на окраине: комната с кроватью, окном во внутренний дворик и запахом чужого одиночества. Хозяйка — тучная женщина с сигаретой в зубах — даже не спросила документы.

— Пять долларов. Туалет в конце коридора. Завтрака нет. А кто это с тобой?

Она кивнула на пустоту за моим плечом.

Я обернулась. Никого.

— Никого, — сказала я.

— Ну-ну. — Она взяла деньги и ушла, не прощаясь.

В комнате я рухнула на кровать. Рюкзак положила рядом. Покемон вылез, походил по подушке, выбрал место на моём животе. Тёплый. Искристый. Тяжёлый, как чужая тайна.

— Ты его чувствуешь? — спросила я шёпотом.

«Ша-а», — ответил он. Означало: «Он старше нас. И он не кот».

Я открыла блокнот. На чистой странице написала:

«День второй. Сьенфуэгос.

Я встретила старуху, которая видит сквозь время. Покемон спит на моём животе. Мотоцикл заводится сам.

И чёрный кот только что сказал мне „пристрелят“. Человеческим голосом.

Ирене, прости. Я не влюбилась.

Я попала в историю, которая меня убьёт. И мне почему-то не страшно».

Я закрыла блокнот. Выключила свет.

В темноте за окном зажглись две зелёные точки. Смотрели ровно на меня.

— Спокойной ночи, — сказал голос из темноты.

Покемон заворчал. Но не агрессивно. Ревниво.

Я заснула с улыбкой на грани судороги. Впервые за много месяцев — не сожалений. Только предчувствие.

А под окном в луже масла отражался профиль молодого парня с зелёными глазами и чёрными, как старая кровь, волосами. Он не улыбался. Он ждал.