Мир, спокойствие и тишина

Пятое февраля выдалось морозным, солнечным и совершенно невыносимым.
Аро проснулся с тяжёлым сердцем. Сначала он не понял почему — в комнате пахло Кайусом, за окном щебетали воробьи, всё было, как всегда. А потом пришло осознание: день рождения. Ему — шестнадцать. Отцу — сорок пять. И они уже полгода не сидели за одним столом.
Кайус, как назло, уехал к своей бабушке на выходные — вернуться обещал только к вечеру. Аро остался один. И этот день нужно было пережить.
Он надел свою единственную белую рубашку — ту самую, в которой Кайус говорил «ты похож на грустного поэта, я в тебя влюблён ещё больше» — и поехал в старый район, где прошло его детство.
Дом Шинов встретил его запахом ванили и корицы. Майкл возился на кухне, пытаясь испечь пирог — зрелище было настолько нелепое, что Аро чуть не улыбнулся. Не улыбнулся. Потому что на пороге кухни стояла Дидим с матерью.
— Аро! — одиннадцатилетняя сестрёнка бросилась ему на шею с такой силой, что он покачнулся. — Ты пропал! Ты обещал прийти посмотреть, как я плаваю! Ты всё врёшь!
— Прости, — он обнял её в ответ, вдыхая запах детского шампуня. — Я… был занят.
— Учёбой? — спросила Дидим, глядя снизу вверх огромными карими глазами — мамиными глазами, той женщины, которая ушла на работу совсем недавно.
— Да. Учёбой, — соврал Аро и поцеловал её в макушку.
Майкл Шин вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. Сорок семь лет. Новые морщины. Седые волосы на висках. Он посмотрел на сына так, будто хотел что-то сказать, но не знал как. Вместо этого коротко кивнул.
— С днём рождения, сын.
— И тебя, пап.
Момент затянулся. Дидим крутилась между ними, не понимая напряжения. Аро протянул отцу свёрток — книгу редкого издания об отцах-одиночках которую искал три месяца. Майкл взял её с явным удивлением.
— Откуда… — начал он и замолчал.
— Нашёл, — ответил Аро. — В букинистическом, в Сохо, в Лондоне.
— Спасибо.
Чай с пирогом был формальностью. Аро сидел за столом, сжимая в пальцах чашку, и чувствовал, как дом давит на плечи. Его детская комната заперта. В коридоре до сих пор висит школьная фотография, где он вседьмом классе, счастливый и беззаботный. Дидим рассказывала про подруг  в классе, а он кивал, не слыша слов.
Через час он встал.
— Мне пора, — сказал он, и в голосе не было ни капли сожаления.
Майкл кивнул — он всегда кивал, когда не знал, что делать. Дидим повисла на руке Аро.
— Ты придёшь на выходных?
— Приду, — пообещал Аро, зная, что это ложь.
Он вышел на мороз, и воздух ударил в лёгкие, как лезвие. За спиной хлопнула дверь. И всё — он снова один. С шестнадцатым днём рождения, с диагнозом, с отцом, который смотрит сквозь него и любит, с сестрёнкой, которую он бросает.
Ноги понесли сами. Он не помнил, как дошёл до клуба — того самого, куда они с Кайусом забегали иногда потанцевать по выходным вечером. Днём там было почти пусто, только бармен протирал стаканы, да из динамиков шла какая-то медленная, тягучая музыка.
Аро заказал виски. Бармен глянул с сомнением, но плеснул — возраст у Аро был почти взрослый, да и клуб не из дорогих. Один стакан. Второй. Третий. Горечь обжигала горло, разливалась теплом в груди, и от этого становилось не легче, а хуже — внутри разрастался ком, который хотелось выкрикнуть, выплеснуть, разбить. Аро никогда крепкое не пил до сегодняшнего вечера.
«Я бесплоден. Меня не возьмут в армию. Мой отец меня не понимает, хотя и любит. Я люблю парня и боюсь этого так, что тошнит. Мне шестнадцать, а я уже сломанный навсегда».
Он сидел, уставившись в стойку, и где-то на периферии сознания слышал, как в клуб ввалилась шумная компания. Мальчишки. Лет четырнадцати-пятнадцати. Громкие, пьяные или под чем-то — у них тряслись руки и неестественно блестели глаза.

— О, смотрите, — раздалось у самого уха. — Какая длинноволосая принцесса.
Аро не обернулся.
— Эй, принцесса, я к тебе обращаюсь! — пальцы схватили его за прядь волос, дёрнули. — Ребята, смотрите, какой ****юк отрастил волосы.
Боль вспыхнула в затылке. Аро медленно повернулся. Перед ним стояли трое — парень и две девчонки, но все с одинаковыми пустыми, агрессивными лицами.
— Убери руки, — сказал он тихо.
— Или что? — парень наклонился, дыша перегаром и дешёвой жвачкой. — Или ты расплачешься? Такие длинные волосы — у девок. Ты чё, девка? Или гомик?
Последнее лово ударило больнее пощёчины.
— Убер руки сейчас.
— А то что? — теперь парень схватил прядь у виска и потянул вверх. — Может, тебе помочь волосы укоротить? Ножницы есть?
Кровь ударила в голову. Всё — алкоголь, боль, бессилие от сегодняшнего дня, отцовское молчание, диагноз, любовь к Кайусу, которую приходится прятать, — всё это превратилось в одну огромную, чёрную, животную ярость.
Аро встал. Ударил первым — куда-то в челюсть, в лицо, в то, что было перед ним. Дальше всё смешалось. Крики, звон стекла, кто-то схватил его за волосы сзади, дёрнул так, что шею пронзило болью. Он упал, его пинали, смеялись, кто-то крикнул «вызывайте охранника». Аро свернулся в клубок, прикрывая голову руками, и чувствовал только бесконечное унижение.
Когда нападение прекратилось так же внезапно, как началось, он лежал на грязном полу, с разбитой губой, ссадиной на скуле и тошнотой, подкатывающей к горлу. Компания исчезла — то ли вышвырнули, то ли сбежали сами. Бармен мрачно вытирал стойку и делал вид, что ничего не случилось.
Аро сел, привалившись спиной к стене. Мир плыл. Телефон в кармане завибрировал — сообщение от Кайуса: «Я вернулся! Когда будешь? Соскучился ужасно».
Пальцы дрожали, когда он набирал ответ: «Забери меня. Пожалуйста. Клуб на Седьмой». И адрес.
Кайус примчался через пятнадцать минут — нарушая все правила, наверное, летел на красный, но Аро было всё равно. Дверь клуба распахнулась, и в полумраке ворвался уличный холод и его парень — растрёпанный, в растёгнутой куртке, с дикими глазами.
— Аро! — Он подскочил, опустился на корточки, и его руки уже шарили по лицу, по плечам, по рёбрам. — Что с тобой? Тебя били? Кто? Где они?
— Ушли, — прошептал Аро. Губа болела, и слова выходили нечёткими. — Кай… забери меня домой. Пожалуйста. Просто забери. И будь со мной рядом, прошу, умоляю!
Кайус помог ему встать — осторожно, будто Аро был из стекла. Вывел на улицу, усадил в машину — приехал на отцовской машине, пока папа был на работе в офисе, хотя прав у него ещё не было. Аро было плевать. Плевать на всё.
Дома было тепло. Кайус завёл его в ванную, обработал ссадины — ватные диски с перекисью жгли, но Аро терпел, глядя в одну точку на кафеле. Потом переодел в сухое — свою огромную толстовку, которая пахла домом и безопасностью.
— С днём рождения, — тихо сказал Кайус, когда они сели на диван. Часы показывали без пятнадцати двенадцать — ещё успевал. Он протянул два маленьких свёртка: в одном оказалась фигурка ворона, чёрная, с блестящими глазами, в другом — брелок, такой же ворон с распахнутыми крыльями.
— Это чтобы ты помнил, — Кайус улыбнулся, но в глазах была тревога, — что вороны — самые умные птицы. И самые верные. Они помнят тех, кто их любит, всю жизнь.
Аро сжал подарки в кулаке, чувствуя, как внутри поднимается что-то огромное, невыносимое.
— Выпьем? — предложил Кайус, доставая бутылку красного вина — недорогого, но какого-то особенного, с золотистой этикеткой. — Шестнадцать лет, Аро. Ты теперь почти взрослый.
Они пили из керамических кружек — потому что бокалы в этом доме были только у мамы Кайуса, а её не было. Вино было сладким и тёплым. Аро пил и смотрел на ворона, который сидел на журнальном столике и блестел чёрными глазами.

А потом его прорвало.
Слёзы хлынули сами — некрасивые, солёные, он зарыдал взахлёб, как в детстве, уткнувшись лицом в колени. Тело сотрясалось, из горла вырывались звуки, похожие на звериный вой. Кайус обнял его, прижал к себе, гладил по голове, не спрашивая «почему», потому что и так знал — сегодня слишком много всего. День рождения. Отец. Сестрёнка, которую надо растить. Диагноз. Драка. Армия. Всё вместе.
— Я не вы… я не вынесу, — выл Аро в его свитер. — Если ты уйдёшь, я убью тебя. Понимаешь? Я убью. И себя. Чтоб никому не достался. Ты мой. Только мой. Я так сильно тебя люблю, что мне страшно. Мне всегда страшно.
Кайус молчал. Только гладил его по плечам, по спине, по мокрым щекам. Ждал, пока буря утихнет сама.
— Люблю тебя, — повторял Аро, уже тише, уже выдыхаясь. — Не уходи. Никогда.
— Никуда не уйду, — ответил Кайус, и голос у него дрожал — он почти не плакал никогда, но сейчас был на грани. — Ты застрял со мной навсегда. Понял? Навсегда.
Аро отстранился, вытер лицо рукавом. Щипало разбитую губу. Он посмотрел на Кайуса — испуганного, растрёпанного, с этими его серыми глазами, которые смотрели так, будто Аро был самым дорогим человеком на свете.
— Кай, — сказал он тихо, почти неслышно, — научи меня… научи меня целоваться. По-настоящему. Как в кино. Я не умею. Я вообще ничего не умею.
Кайус замер. Потом лицо его стало серьёзным — не насмешливым, не защитным, а открытым и растерянным.
— Аро, — он сглотнул, — я тоже не умею.
Они сидели и смотрели друг на друга, два шестнадцатилетних дурака, которые полгода жили вместе, спали в одной кровати, держались за руки и говорили «люблю», но так ни разу и не поцеловались по-настоящему. В губы. Так, чтобы забыть всё на свете.
— Мы девственники, — выдохнул Аро и невесело хмыкнул. — Смешно, да?
— Не смешно, — Кайус взял его лицо в ладони. Пальцы у него были холодными и немного дрожали. — Это вообще не смешно. Это… важно.
— Ты боишься? — спросил Аро.
— Безумно, — честно ответил Кайус. — А ты?
— Ещё как.
Они замерли, соприкасаясь лбами. Дыхание смешивалось — вино, страх, надежда. Кайус наклонился первым — медленно, неуверенно, будто подходил к краю обрыва.
Поцелуй получился неловким. Губы встретились чуть мимо, Аро шмыгнул носом, Кайус хихикнул и тут же замолчал. Второй раз вышел лучше — мягче, дольше. Третий — когда Аро несмело приоткрыл рот, и Кайус растерялся, но не отстранился.
Это не было похоже на кино. Не было фейерверков и грома небесного. Это было мокро, неумело, и Аро боялся дышать носом, потому что у него разбита губа. Но Кайус водил пальцами по его затылку, и эти прикосновения были такими нежными, что хотелось плакать снова — только теперь от счастья.
— Я люблю тебя, — прошептал Кайус в его губы.
— И я тебя, — ответил Аро.
Ворон на столике блестел чёрными глазами. За окном мороз рисовал узоры. На часах было уже давно не пятое февраля — начиналось шестое. Новый день. Новая жизнь.
Они так и сидели, обнявшись, до самого утра — два чистых, невинных, напуганных мальчика, которые не знали, как целоваться, но точно знали, что хотят учиться этому всю оставшуюся жизнь.