Лысогорка

 
Сергей
Хоршев-Ольховский
               
Глава 47.  ЛЫСОГОРКА
(Из романа "Четыре бездны - казачья сага")


           В конце июня 1942 года председатели сельских советов Верхне-Донских хуторов, сёл и станиц собрали бригады из молодых, бездетных женщин и отправили их в город Миллерово на строительство аэродрома.
       В Миллерово девушки жили группами по несколько человек в семьях местных жителей так же, как и в станице Чернышевской, и так же ударно работали на военном объекте, но на этот раз не на смертельно колючем холоде, а под нещадно палящими лучами знойного степного солнца. Воздух в середине дня прогревался в тот год настолько, что даже обжигал верхние дыхательные пути, а раскалённая, тяжко дышавшая земля не позволяла надолго прикоснуться к себе незащищёнными участками тела. Тем не менее активная работа велась непрерывно – с раннего утра и до позднего вечера.
       Ольховские девушки, завязав лица до глаз лёгкими платочками, возили на двух подводах землю из степи и засыпали ею овражки, которыми было изрезано поле строящегося аэродрома. На первой подводе возили Надя Барбашова, Клава Цыпкина и Таня Фатеева, а на второй – Варя Коновалова, Зина Некрасова и Нюра Сидоровна.
       – Девчонки, а давайте устроим социалистическое соревнование! – предложила Надя, когда девушки привезли на аэродром очередные две подводы земли.
       – Этим комсомольцам, лишь бы в чём-нибудь соревноваться! – возмутилась Сидоровна. – Да ещё запросто так!
       – Ну, почему же!.. – засмеялась Надя. – Можно на полстакана компота!
       – А на весь боишься?
       – Не боюсь! – схватила Надя в руки лопату. – Но так будет справедливее, никто не останется голодным.
       – А давайте и правда посоревнуемся! – поддержала Надю Варя и стала усердно сбрасывать землю с подводы.
       Другие девушки тоже похватали, в азарте, лопаты и кинулись к своим подводам. Но закончить соревнование им не удалось. Когда земли оставалось совсем чуть-чуть, послышались необычно звонкие и частые удары в подвешенную на кухне рельсу.
       – Ура! На ужин зовут! – подпрыгнула от радости Зина, самая младшенькая из всех девушек.
       – Не похоже, – засомневалась Таня, взглянув на небо. – До ужина ещё около часа.
       – Таня, не мути воду! – рассердилась Сидоровна. – Если не хочешь вечерять, то и не надо. А мы с превеликим удовольствием.
       – Раз Таня говорит, рано. Значит, рано, – стала на сторону Тани Клава. – Она же у нас знахарка.
       – Не спорьте, девчонки. Давайте лучше побыстрее разгрузим подводы и узнаем, что там стряслось, – предложила Надя.

                * * *            
       Гитлеровские войска, оккупировавшие в первых числах июля большую часть Верхнего Дона, к середине месяца уже были в районе города Миллерово. Командование Вермахта стремилось, не считаясь с потерями, как можно быстрее захватить последний в Верховьях Дона крупный населённый пункт со стратегически важным железнодорожным узлом, благодаря чему немецкие и союзные им войска могли выйти в тыл Южного фронта. И это фашистам удалось. Сминая силами 4-й и 6-й танко¬вых армий части и соединения Юго-Западного фронта, они оказались 14 июля на подступах к строящемуся аэродрому. С этого дня, все дороги, ведущие от железнодорожной ветки Чертково–Миллерово в направлении Дона, стали местом ожесточённейших сражений.

                * * *
       Начальник строительных бригад отчётливо сознавая, что советским войскам спасти город и аэродром от оккупации не удастся, взял на себя ответственность и в срочном порядке решил распустить в ночь с 14-го на 15-е июля всех рабочих по домам, чтобы не допустить лишних жертв.
       – Что за срочность такая? – возмутилась, по обычаю, Сидоровна. – Сначала повечеряем, а потом можно и по домам.
       – Правильно! Давай ужин! Давай! – занервничали девушки. – Дома особенно не поешь! Голодно!
       – Какой ужин?.. – схватился за голову начальник стройки. – Фашисты захватили станцию Чертково, приближаются к Миллерово!
       – Ну так и чё, ужин сожрут что ли? – захохотала Сидоровна. – Так за нами не успеют!
       – Кончай шутить, подруга! – прикрикнула Надя. – Начальник знает, что говорит. Как бы нам и правда не дождаться беды.   
       – Это точно! Они вас всех снасильничают, к чёртовой матери! – заругался начальник стройки. – На всём ходу прут на танках! Вот-вот объявятся!..
       Подтверждая слова начальника стройки, вдали послышались разрывы снарядов.

                * * *
       Переночевав в степи, ольховские девушки направились ранним утром 15 июля в направлении села Дёгтево, под непрерывный грохот орудий, раздававшийся за их спинами.
       На подъезде к селу, когда перед взором беглянок показались соломенные крыши беленьких, несмотря на войну, окраинных хаток, на пыльную, растрескавшуюся от несносной жары дорогу неожиданно выскочила со ржаного поля растрепанная, вся в слезах, в изорванном по подолу белом ситцевом платье в чёрный горошек, молодая, беременная женщина. Она широко распластала руки и кинулась навстречу головной подводе, в которой ехали Надя Барбашова, Клава Цып¬кина и Таня Фатеева.
       Клава, правившая головной подводой, едва успела остановить лошадей.
       – Куда прёшь, милая? Кони мои страсть какие бешенные, враз растопчуть! – стала она отчитывать, в сердцах, ополоумевшую женщину.
       – Клава, не шуми. У неё, наверно, приключилась какая-то беда, – сказала Надя и спрыгнула с подводы.
       Беременная женщина тотчас упала на колени, разди¬рая их о сухую почву в кровь, заломила почерневшие, местами облезлые от жгучего июльского солнца руки и голосисто запричитала:
       – Бабоньки! Родненькие! Христа ради!.. Отвезите мужа в больницу! А то, не ровён час, помрёт не по-людски! В пыли!..
       – Где он? – спросила Таня и тоже спрыгнула с подводы – она, втихомолку от комсомольцев, переняла знахарские знания от своей бабушки и, при необходимости, успешно пользовалась ими.
       – Я покажу! Пойдёмте скорее! – кинулась несчастная женщина обратно в рожь, придерживая обеими руками живот.
       Девушки побежали следом за ней и принесли на дорогу молодого, бессознательного парня, с пожелтевшим лицом. У него из-под рубашки торчал, чуть пониже правого плеча, огромный комок из обрывков окровавленного горошкового платья, но он не прикрывал плотно рану. Весь его правый бок, до самой холошины брюк, был окровавлен.
       – Господи, что с ним? – испуганно воскликнула Клава, дежурившая у подвод.
       – Супостаты поранили, когда брали с боем село, – всхлипнула беременная жен¬щина.
       – А разве тут есть немцы? – ещё больше испугалась Клава.
       – Есть! Везде есть!
       – И в Ольховом?   
       – Они и пришли с той стороны.
       – Кончайте пустые разговоры! – скомандовала Таня. – Грузите скорее раненого на под¬воду!
       – А как мы его повезём? – возразила Клава. – Нас убьют за это.
       – Бабоньки, миленькие, не дайте пропасть православному человеку посреди дороги!.. – опять заломила руки и упала на коле¬ни обезумевшая с горя женщина, но тотчас вскочила, опрометью кинулась обратно в рожь и вернулась с рулоном красного цветастого ситца.
       – Вот! Возьми! – протянула она дрожащими руками Наде, стоявшей к ней ближе всех, своё единственное богатство.
       Надя в неодобрении покачала головой и резко оттолкнула от себя рулон, будто он был горячий.
       Тогда беременная женщина протянула рулон Клаве. Но и та поспешно оттолкнула от себя ситец.
       – Берите, девки. Берите. Нашьём новых платьев, – заворчала Сидоровна, стоявшая позади всех.
       – Ещё чего! – огрызнулась Клава. – Не стану я нажи¬ваться на чужой беде!
       – Ладно, не спорьте, – примирительно сказала Надя. – Ложите парня на подводу, а мы с Зиной надёргаем житных колосьев и забросаем его сверху.
       В Дёгтево действительно были немцы. Они маскировали ветвями верб и тополей, безжалостно срубая деревья под самый корень, танки и пушки и норовили, для большей безопасности, поставить их поближе к хатам.
       Девушки в страхе проехали в центр села, то и дело уступая дорогу суетливым немцам, занятым военными хлопотами, благополучно выгрузили раненого парня и его жену с рулоном ситца в соседнем с больницей дворе и направились к переправе через реку Калитва. Но там их ждало очередное испытание. На середине моста лежал на спине мёртвый советский солдат. Головной подводой, как всегда, управляла Клава Цыпкина. Увидев окровавленного солдата, с широко разбросанными руками, она не растерялась – решительно потянула на себя вожжи и властно закричала:
       – Тпр-р-р-у!.. Назад, окаянные! Назад!
       Лошади бешено задрали головы, закусили удила, захрипе¬ли, роняя с губ пену и стали пятиться.
       – Шнель! Шнель!* – гортанно заорал часовой и щёлкнул затвором.
       Но Клава даже под дулом автомата не желала переезжать тело красноармейца.
       – Шнель! Шнель! – ёще громче закричал часовой и выпустил вверх автоматную очередь.
       Лошади головной подводы вздыбились, напуганные выстрелами, пронзительно заржали и инстинктивно перескочили тело красноармейца, переезжая его колёсами подводы. А следом за ними по мосту ринулись лошади второй подводы, повинуясь ведущим.
       Проскочив мост, девушки взяли направление на сельцо Лысогорка и гнали галопом до тех пор, пока не затерялись в степи среди кустов боярышника и дикорастущих яблонь. Только после этого они пустили лошадей шагом и стали болтать о делах повседневных, и даже сердечных – молодости всегда свойственна беспечность. Так, за легкомысленной болтовнёй, они и не заметили, как на¬толкнулись на окопы на западной окраине Лысогорки.
       – И тут эта проклятая немчура! – в негодовании воскликнула Клава и круто свернула с дороги, желая объехать окопы слева.
       Но из окопа навстречу девушкам выскочил солдат с красной звёздочкой на пилотке. Он сложил руки крестом и закричал хрипловатым, уставшим голосом:
       – Держите правее! На нас идут немецкие самолёты!
       В ту же минуту из-за леса вынырнула дюжина отяжелённых бомбами «юнкерсов», перекрывая возгласы солдата неприятным, натужным рокотом. Девушки обогнули окопы справа, как велел красноармеец и влетели на полном скаку в колхозный сад. В саду лошадей притормозили раскидистые ветви яблонь и девушки стали смело выпрыгивать, на ходу, из подвод на мягкую, вспаханную между рядами землю.
       – Привязывайте коней к яблоням! Да покучнее, гуртом они не так будут пугаться! – крикнула Надя и бросилась на помощь Клаве, уже тянувшей лошадей за вожжи к ближайшему дереву.
       Девушки со второй подводы тоже привязали лошадей к яблоне, рядом с первой подводой. За последней подводой они все и укрылись, когда воздух разрезал надрывный, ужасающий вой продырявленных бочек, которые немцы сбрасывали для устрашения советских бойцов перед бомбёжкой. А мгновение спустя все близлежащие песчаные бугры и глинистые балки раскатисто накрыли бесчисленные, оглушительно-трескучие взрывы бомб. Бугристо вздыбившаяся к небу рыжеватая степная земля закрыла небо от человеческих глаз сплош¬ным тёмным пятном и волнами стала засыпать окопы вместе с бойцами. Иногда попадания были прямыми, и в воздух взлетали окровавленные части человеческих тел. Всё в эти минуты смешалось в общий, хаотический смерч: протяжный, заунывный рёв пикирующих бомбардировщиков; истошный вой падающих бочек и бомб; сипловато-заикающийся лай зенитных орудий; свист снарядов и пуль; гулкий, болезненно-стонущий звон в клочья изорванной земли; взбешенное, первобытно-животное ржание перепуганных лошадей; пронзительные, предсмертные крики израненных бойцов; и пламя... Всюду пламя – горели жилые и хозяйственные постройки, сады и левады, хлебные поля, степная трава, и даже почва.
       Пользуясь полной безнаказанностью, немецкие бомбардировщики долго утюжили красноармейские позиции и заодно садистски стёрли с лица земли мирную деревушку Лысогорку. Угомонились они только тогда, когда у них закончились все, вплоть до последнего патрона, боеприпасы. Напоследок они сделали над обезображенной степью ещё один круг, полюбовались своей адской работой и беспорядочно, вороньей стаей, потянулись на запад. Над лесом они опять выстроились боевым порядком и скрылись из виду. А оттуда снова послышался тяжёлый рокот и металлический лязг гусениц.
       Насмерть перепуганные, полуоглохшие девушки проворно отвязали от деревьев лошадей, по-мужски ловко попрыгали в подводы, высоко задирая ноги и поскакали, не разбирая дороги, в направлении села Зотовка. На окраине Зотовки они освежились прохладной родниковой водой из заброшенного колодца, с накренившимся к востоку журавлём и снова направили лошадей в степь.
       В окрестностях родного хутора девушки оказались задолго до темноты. Хутор лежал в низине, по обе стороны реки Ольховой и протянулся общей длинной, с севера на юг, почти на пять километров. С севера, запада и востока он был окружён возвышенными местами – только на юге, куда уходила река на слияние с Калитвой, была низменная долина. Когда путники прибывали с востока, запада или севера, им необходимо было вначале подняться на возвышенное место, а уже оттуда спуститься по одной из многочисленных, покатых и до твёрдости накатанных за долгие годы дорог к реке, утопающей в зелени вербовых и ольховых зарослей. Девушки приехали с запада и поднялись на возвышенное место недалеко от Дубового леса.
       – Вот он родимый! – с радостью воскликнула Клава Цыпкина. – Во всём свете нету красивше хутора!
       – Таня, а что это за столб пыли на хуторской дороге? – спросила Надя, всматриваясь вдаль. – А ну поднатужь свои зоркие глазки.
       – Да это немцы едут сплошным потоком! – воскликнула Таня Фатеева, прикрыв глаза ладошками. – Танки! Машины! Солдат тьма-тьмущая!
       – Но-о! – резко дёрнула вожжи Клава и свернула с дороги.
       Избежав столкновения с немецкой колонной, четвёртый день подряд поднимавшей столбы пыли в направлении Дона, девушки затаились в Дубовом леске и домой вернулись только после полуночи, когда оккупанты затихли.

                * * *
       В жесточайшем бою под Лысогоркой погибли почти все советские солдаты. А те, которые уцелели, рассыпались по лесистым балкам.
       Регулярные немецкие и союзные им итальянские, румынские и венгерские армии с боями пошли дальше – на восток, к берегам Дона, а карательные батальоны в тот же день стали старательно прочёсывать местность вокруг Лысогорки. Они десятки раз прочесали все близлежащие леса и перелески и выловили, или застрелили при сопротив¬лении, практически всех окруженцев.
       Только одна группа, количеством в двадцать красноармейцев, неприметно затаилась западнее хутора Ольховый. Они предусмотрительно выкопали землянки в степи – среди колючих зарослей терновника, а не в лесу, как думали каратели, и потому уцелели.
       Красноармейцы сидели тихо несколько дней подряд, но потом их одолел голод и они стали шкодить в огородах хуторян, наравне с немецкими и итальянскими карателями. Но, в отличие от оккупантов, исключительно по ночам. Их ночные похождения оставались неизвестными оккупационным властям до тех пор, пока не прознал Ефрем. Именно по его доносу каратели выследили советских солдат и окружили их на рассвете. Красноармейцы не пожелали сдаваться без боя, ответили массивным огнём из последних боеприпасов и, дружно ударив в одну точку, стали пробиваться сквозь цепи неприятеля в направлении реки Ольховой. И шестеро из них прорвались. У речки они разделились, чтобы увеличить шанс, пополам. Одна тройка пошла на юг – по течению реки, а другая на север – к её истокам.
       Тройка, рвавшаяся на юг, в хуторе Вяжа вышла в степь, в надеж¬де прорваться к Фоминскому лесу и там затеряться в дубовых и кленовых чащобах, но под селом Зотовка у них закончились патроны. Каратели прикрепили им на груди таблички «партизан» и, в назидание другим, в тот же день повесили на амбарных сваях в центре села. А красноармейцы, направившиеся по воде на север, нарвались на рыбацкую сеть однорукого Кирея и бесследно исчезли. Каратели сбились с ног, но так и не отыскали их. И тогда из штаба снова прибыл Филипп Бушуев – на этот раз на двухколёсном мотоцикле. Он наскоро, с глазу на глаз, посовещался с Ефремом и повёл карателей на подворье к Кирею.
       Красноармейцы из второй тройки не смогли оказать карателям, за неимением боеприпасов, достойного сопротивления. Один из них сразу погиб, а другие были схвачены, в том числе и однорукий Кирей.
       Филипп, донельзя удовлетворённый результатом облавы, пообещал Ефрему повышение по службе и засобирался обратно в штаб. Он хотел первым доложить своим покровителям об успешно выполненном задании.
       – Передай моей, пусть ждёт завтра. Разговорчик есть, – приказал он Ефрему и поспешно оседлал мотоцикл.
       Пленников каратели закрыли в конторе – в специально оборудованной под камеру комнате, и охранять доверили полицейским.
       Ночью арестованных охранял длиннотелый и угрюмоватый Егор Васильченко. Обречённые на смерть солдаты не спали, но Егору, чувствуя его неприступность, не докучали. Они о чём-то отрешённо думали – вероятно, о детишках, жёнах, матерях. Но утром, когда Егора сменил старший полицейский Василий Коновалов, они неожиданно оживились и стали клянчить у него табачку, а покурив, захотели поесть... Василий, прихвативший себе на обед кусок сала и горбушку хлеба, жадничать не стал – разделил продукты на четыре равных части. Свою долю он завернул в обрывок немецкой газеты и положил на подоконник, а остальные три подал через решётку арестованным.
       – Командир, ты бы цибулю нам дал, к салу в самый раз, – попро¬сил один из солдат, седовласый кубанский казак.
       – Я бы и сам хотел, да где её взять?
       – В чулане целая вязанка лука висит, – подсказал однорукий Кирей, видя, что Василий неосмотрительно поставил карабин рядом с решёткой.
       Добродушный и уступчивый по характеру Василий с готовностью выскочил в чулан, стукнувшись впопыхах пшенично-золотистой, давно уже нестриженой головой об верхнюю притолоку. А молоденький, худощавый солдатик-кавказец, всё время молча и неподвижно сидевший в углу и, казалось, дремавший, тем временем проворно подскочил с места, просунул через решётку длинную, костлявую руку, чуть ли не проскользнув всем змеевидно-гибким телом между стальными прутьями и, поднатужившись, дотянулся кончиками пальцев до дула карабина.
       Василий наугад вырвал из вязанки две лучины и с восторженным криком: «Ого-го, какой лучище!..» – возвратился в комнату. Но тут же был отброшен ударом свинца к свежевыбеленной стене. Зажав мёртвой хваткой лучины в руках, ладошками вверх, он медленно сполз на пол и застыл на корточках с широко открытыми, удивлёнными глазами.
       Седовласый солдат, стрелявший в Василия, умело, одним выстрелом, сшиб с решётки замок, и пленники выскочили из клетки. Но под окнами уже маячили каратели – они бессмысленно бродили по хутору в поисках приключений и, проходя мимо правления колхоза, в котором теперь располагалась полицейская контора, невзначай услышали выстрелы.
       – Что делать? – спросил Кирей седовласого красноармейца. – Прорываться?
       – Какой прорыв, у нас всего два патрона осталось! Бери оружие и кончай нас. Немцам скажешь, что ради них старался. Может, пощадят...
       – Нет, брат, я старый вояка! Я знаю, как поступать в таких случаях! – категорически возразил однорукий Кирей и принёс из чулана старый топор.
       – Тогда действуй! Иначе они живьём спустят с нас шкуру!
       Кирей без промедления забросил цевьё карабина на обрубок левой руки и хладнокровно нажал на спусковой крючок два раза. А затем без всяких колебаний, со всего размаха, вонзил себе в голову зазубренное лезвие топора...