Мы влюбляемся в свое время

Мы влюбляемся в свое время
           Журналистские хроники
                …Пиши, приятель, только о себе:
                Всё остальное до тебя сказали.
                Дмитрий Быков
Глава 1
УРИЦКОГО, 17

    Сколько людей  видел я в своей жизни? Раза два или три был на стадионах в московских «Лужниках» и на киевском «Динамо» среди ста тысяч болельщиков. Но это однотипная, беснующаяся толпа, из которой нельзя было выделить ни одного запоминающегося лица. Сколько лиц мелькало мимо меня на улицах больших городов? Но это, как ускоренная киносъемка, -- нерезкая и смазанная. А, если бы собрать всех людей, о которых я рассказывал в своих газетных заметках, зарисовках, интервью и очерках: рабочих и руководителей самых разных рангов от мастеров до министров, чиновников и депутатов разных мастей и их избирателей, военных и пожарных, врачей и  их пациентов, учителей и их учеников, прокуроров, следователей и их «подопечных» -- уголовников. Какая собралась бы грандиозная кампания! Особое место в ней занимали бы нефтяники. Ведь только в моей книге очерков, посвященной 50-летию объединения «Белоруснефть», упоминается более 1200 фамилий!

     Не знаю, скольким людям в своей жизни я пожимал руку? По рукопожатию научился различать характеры новых знакомых. Для одних, с безвольной, безжизненной кистью, ты безразличен, как и безразлична его собственная судьба. Другие изо всех сил сжимают твою кисть, сразу стараясь выказать свое превосходство, после чего зачастую возникает необходимость посмотреть все ли пальцы на месте. После иного рукопожатия нестерпимо хочется помыть руки. А нередко было и так, что после определенных событий я переводил человека в разряд «нерукопожатных».

     И все же немало в моей жизни было людей, которым я радостно и искренне пожимал руки и с нетерпением ждал новых встреч! Однако все меньше остается друзей, к которым можно обратиться: «А помнишь?». Тех, которым посчастливилось дожить до сегодняшнего дня, пока еще больше, чем тех, кто уже ушел. Но уже шныряет по нашим домам старость. Когда в городском автобусе девушка уступила место, я поблагодарил и остался стоять, держась за поручник и понимая, что в ее глазах я уже старик, хотя еще не сгорбленный и высокомерный в своей не сдающейся мужской гордости.

     Безвозвратно проходит жизнь, но я слышу запахи времени, из них рождаются, словно фантомы, зримые образы быта, события, люди…

УРИЦКОГО, 17

     1 августа 1981 года я вступил  в сумрачный коридор редакции газеты «Днепровец». Официально название редакции звучало весьма претенциозно – Редакция Речицкой объединенной газеты «Днепровец». В Гомельской области в то время было только три подобных редакции – в Речице, Светлогорске и Мозыре -- регионах, в которых действовало два органа партийной и советской власти, -- районные и городские комитеты Компартии Белоруссии и районные и городские Советы народных депутатов. Двойное подчинение было не только у местных редакций. Прокуратура называлась межрайонной, милиция – горрайотдел. Ничего хорошего это двоевластие в организацию работы не приносило, но меня, как оказалось впоследствии, спасло от многих неприятностей.

     «Днепровец» в то время располагал одним из самых высоких тиражей среди газет Гомельской области -- 15800 экземпляров! Но в «Днепровце» были характерные для всех тогдашних газет невнятный шрифт и невзрачные снимки. Единственными четкими фотографиями были те, которые в виде металлических клише по почте рассылало БЕЛТА. Информацию о мировых событиях и событиях в стране редакции также получали от БЕЛТА. Два раза в неделю редакционная машинистка усаживалась у настроенного на определенную волну радиоприемника, как это, наверное, делалось еще в военном подполье и партизанских отрядах при получении сообщений Совинфомбюро с Большой земли для выпуска листовок, и диктор хорошо поставленным голосом диктовал  единую на всю Белоруссию информацию.
 
    Большинство материалов газеты состояли из выступлений руководителей различных отраслей, селян и рабочих. Написаны они были, конечно, работниками редакции, но создавалось впечатление «народности» и массовости издания. Если говорить о рекламе, то состояла она из соболезнований, расписания киносеансов городских кинотеатрах и редкой информации о наборе рабочих и приеме студентов. Не много места занимала и телевизионная программа, так как в то время к услугам советского человека были лишь два канала.

     Печатался «Днепровец» в находящейся в едином дворе с редакцией типографии. Гранки роторной печатной машины с помощью расплавленного металла набирались на ротапринте и вставлялись в специальные кассы. Специалиста, формировавшего кассы будущих газетных страниц, называли романтично метранпаж. 
     Редакция «Днепровца» в то время располагалось в деревянном здании на улице Урицкого, 17. По сути это была просторная деревенская изба дореволюционной постройки с двумя прилаженными позже флигелями и неказистой верандой. Из темного коридорчика «парадного» входа выходила дверь с табличками «Отдел партийной жизни» и «Отдел писем». Прямо по ходу ты попадал в отдел сельской жизни. Это была самая большая комната в здании, где стояло вдоль многочисленных окон четыре письменных стола. Слева был вход в кабинет редактора, правая дверь вела в лабиринты остальных помещений редакции. За ней следовали проходные кабинеты отдела промышленности с двумя стоявшими вряд напротив окна столами. Далее шло машинописное бюро, в котором два стола с электрическими печатными машинами «Ятрань», стояли, насколько это позволяли размеры кабинета, в отдалении друг от друга.

     В кабинете сельской жизни и машинописном бюро находились огромные, обложенные старинными изразцами печи. В здание редакции только недавно провели центральное паровое отопление, но печи оставили. И не напрасно. Бывало, в сырые дни поздней осени, когда центральное отопление еще не включали, мы протапливали печи, и от этого в обшарпанных помещениях редакции было по-домашнему уютно.   

     Из машинописного бюро одна дверь выходила в малюсенький кабинет бухгалтера с окном в пыльный проулок.  За другой находился небольшой квадратный коридор, где стояла раковина с подведенной к ней холодной водой. Коридор соединялся с крохотной, чуть больше туалета, лабораторией фотокорреспондента и выходом на веранду, большую часть которой занимал огромный двух тумбовый письменный стол с потрепанным бархатным сукном на столешнице, принадлежащий, наверное, когда-то еще сталинским бюрократам. Шуфляды его использовались в качестве архива фотографий, а на самом столе располагались подшивки различных газет.

     Удобства, естественно, были во дворе. И, пожалуй, лучшей частью редакционного «комплекса» был именно двор. Небольшую его незатененную часть от улицы отделял плотный деревянный забор. Здесь располагался редакционный огород, за которым ухаживала большей частью уборщица, которой помогала и остальная часть женского коллектива редакции. Остальной двор занимал старый, уже успевший одичать, сад с высоченными яблонями, которые нависали над поросшей плющом беседкой с деревянным столом и вкопанными вдоль него скамьями. Здесь в теплые осенние вечера мы любили посидеть за водочкой, закусывая упавшими яблоками и зеленью с «собственного» огорода.

     Сразу скажу, что после учебы на отделении журналистики Минской высшей партийной школы, журналистской практики, проходившей в центральных газетах – «Советской Белоруссии», «Знамени юности», «Чырвоная змена» -- убогое помещение редакции «Днепровца» меня шокировало. Не сразу меня принял и журналистский, в то время сугубо мужской, коллектив, большинство из которого было старше и опытнее меня. И я это понимал: как можно человека, еще никак не проявившего себя в журналистике, сразу назначить на должность заведующего отделом писем и массовой работы.

     Но я всегда старался ценить в людях лучшие качества и умел учиться. В маленьком кабинете с окном, упирающемся в обитую почерневшей от старости доской стену фотолаборатории, мы сидели с заместителем редактора, заведующим отделом партийной жизни Алексеем Сосноком. По образованию Алексей Ильич был учителем белорусского языка и литературы, писал стихи и обожал Есенина. В отличие от многих из нас, журналистов «Днепровца», он отлично знал белорусский язык.

     Я в белорусском языке был не силен. «Мову» в ВПШ нам преподавал Иван Васильевич Кулешов. Еще в послевоенную пору он здесь, в Республиканской партшколе, учил белорусскому языку бывших солдат Великой войны, будущих классиков белорусской литературы, Андрея Макаёнка и Ивана Шамякина.
 
     -- Иван мовы не ведал, -- любил повторять Кулешов, -- а Андрей ведал выдатна.

     На первом же занятии Иван Васильевич попросил написать «дыктовку». Потом учитель насчитал сто четыре ошибки в моем тексте, если не брать во внимание почти сорок русских «и», которые я успел при проверке заменить на белорусский аналог -- «i».

     -- Гэты таварыш мовы не вывучал, -- констатировал преподаватель.

     С этой поры каждое занятие начиналось его фразой:
   
  -- Да дошцы пойдзе наш шчыры беларус таварыш Чурылау.
   
  К концу курса я уже осилил «дыктоуку» на четыре балла. В редакции же благодаря помощи Алексея Ильича Соснока и опытнейшей машинистки «Днепровца» Нины Семеновны Шульженок, которая начала работать здесь еще с послевоенных лет, со временем я сумел не просто редактировать редакционные тексты, но и даже писать фельетоны на белорусском языке.

     Каждый журналист «Днепровца» того времени был личностью. Личностью творческой, со всеми вытекающими отсюда достоинствами и завихрениями. Деревенский хлопец, окончивший факультет журналистики Белорусского университета, заведующий отделом сельской жизни редакции Юрий Николаевич Скороход ко времени описываемых мною событий, несмотря на молодость, уже имел авторитет не только талантливого журналиста, но и специалиста сельского хозяйства. К его мнению о положении дел в районе прислушивались не только руководители колхозов и совхозов, но и в райисполкоме. Речицкий район был одним из самых крупных не только в Гомельской области, но и республике. В начале 80-х здесь было около тридцати сельскохозяйственных предприятий, не считая промышленности вроде консервного или спирт заводов. И везде Юрия Скорохода знали и доверяли его мнению.

     Был у Юрия, как впрочем, я у многих из нас недостаток. Он любил чем-нибудь отличиться, похвастать. Выделиться в творческом плане в тогдашнем коллективе редакции было непросто – все мы были неплохими журналистами, поэтому он все время пытался отличиться в чем-то другом. Он, с помощью родителей, первым в редакции приобрел «Москвич». Любил похвастать своими победами на любовном фронте. По этому поводу вспоминается такой случай. Скороход каждому по секрету, но в то же время всей редакции, рассказал о своей любовной связи с одной из работниц типографии. И вот однажды во время перекура в беседку вошла эта самая женщина и спокойным голосом обратилась к Скороходу:
 
    -- Ну, расскажи, Юра, когда это мы с тобой любовь крутили?
 
    Дальнейшее мне напомнило сцену из фильма «Простая история», где героиня Ноны Мордюковой выкручивала ухо одному из мужиков с вопросом: «Ты ко мне в окно стучал? Пустила я тебя?» Юра тоже, оказывается, «стучал», и его тоже не пустили, но сей конфуз он попытался списать на «неверность информации». Скороход любил подшучивать над коллегами. Мы тоже не оставались в долгу. Помню однажды во время застолья он, раскрутив буравчиком вино в бутылке, опрокинул его в рот и, не глотая, только кадык заходил взад-вперед, выпил. Потом, утерев рот и улыбаясь, показал на часы:
 
    -- Девять секунд!
   
 Я с издевкой похвалил:
 
   -- Классно! Как в унитазе: даванул – и зашумело!
   
 Но этот случай нисколько не осложнил наших дружеских отношений.
 
   Корреспондентами в сельхозотделе служили Петр Филиппович Ребенок и Александр Павлович Лихач. Все трое вместе со Скороходом они отлично дополняли друг друга. Петр вырос в деревне, отлично ее знал, только несколько иначе, чем Юрий. Ребенок окончил исторический факультет Гомельского пединститута, одно время преподавал в сельской школе. Там начал писать рассказы, заметки в газету. Особенно удавались ему зарисовки, очерки о людях. Поэтому сельская жизнь в «Днепровце» была представлена весьма разнообразно – от производственных проблем до бытовых зарисовок.
 
  Александр Лихач пришел в газету из рабочих, окончив заочно факультет журналистики БГУ. Его статьи не были особенно глубоки, но у него отлично получалось добывать информацию, что, конечно, очень важно для каждой редакции. Пускай, они не отличались разнообразием, но «пеклись» в изобилии. Сотрудников с подобными способностями я потом называл «наполнителями», и не считаю это определение оскорбительным.

     Ближе всех я сошелся с сотрудниками отдела промышленности и транспорта «Днепровца». Заведующим отделом был Валентин Алексеевич Козлов, мой ровесник, так как и я начинавший свою трудовую биографию в объединении «Белоруснефть». Трудился оператором по добыче нефти и газа, сотрудничество с редакцией привело его на заочное отделение факультета журналистики Белорусского госуниверситета. Вскоре он перебрался в штат редакции. С Валентином нас объединяли не только общий возраст и биография, мы как-то сразу сблизились  в своем понимании жизни, значении нашей общей профессии.
 
    У Валентина была сложная судьба. Еще в детстве отец на глазах своей дочери и трех сыновей убил жену. Дети выросли в детдоме. Уже позже я заметил, что у несчастливого детства больше взрослой злости и честолюбия, но Валентин не озлобился, не очерствел, у него было определенное честолюбие, но это нисколько не мешало взаимоотношению с другими людьми, а только подогревало карьерные амбиции. Он не был лидером, про себя он знал твердо: он середняк с амбициями и трудолюбием. Я видел, как Валентин любил свою профессию, как участливо разговаривал с людьми, как тщательно работал над каждой заметкой, как в своих материалах старался выполнять одну из главных заповедей журналистики – не навреди. Он всегда работал над собой, а своими замечаниями по поводу наших материалов нередко донимал всех нас. Особенно доставалось нам уже позже, когда Козлов был назначен ответственным секретарем редакции. «Начальник штаба», он скрупулезно планировал каждый номер, заставлял журналистов с точностью чуть-ли не в минуту сдавать материалы. Он с напускным злорадством вычитывал каждую строку нового номера, а потом все выловленные «перлы» вывешивал на специальном стенде «Непричесанные думки». И никто на него не обижался, потому что знали, он это делал не из желания унизить кого-то, а потому что болел за общее дело.

     В подчиненных у Валентина Алексеевича ходил Сергей Иванович Дербунов. Но их отношения были скорее дружественными, чем официальными между завотделом и корреспондентом. Сергей был в какой-то степени личностью загадочной. По специальности он был историком, но с молодости увлекся журналистикой. Ему еще не было тридцати, но он уже имел опыт работы в различных редакциях. Как я понимал, больше его устраивала телевизионная журналистика. Вида Сергей был респектабельного. Поставленная речь и умение держаться на публике только усиливали его возможности тележурналиста. Работая в «Днепровце», Дербунов был внештатным корреспондентом Гомельского областного телевидения и нередко показывался на экране в аналитических программах.  В Речицу он попал, как говорил сам Сергей, на перевоспитание. Где и в чем он провинился, можно было только догадываться. Мы знали только одно – спиртного Сергей не употребляет. Но он всегда охотно участвовал в наших застольях, даже «банковал» за столом, на равных дискутировал, веселился и никогда не становился в позу вроде: «Когда я пьян – я трезвых не люблю! Когда я трезв – я пьяных не люблю!»

     С Сергеем меня связывал авантюрный характер. Если другие работники редакции использовали, в основном, традиционные газетные формы – корреспонденции, заметки, то нам как-то хотелось «пощекотать» нервы читателей сенсациями, юморесками, фельетонами. Часто редактор не поддерживал наши начинания и просто не подписывал материалы в номер. Нас это только сближало.   

     Ответственным секретарем в пору моего появления в редакции была Раиса Михайловна Антонова, в нашем тогдашнем понимании женщина уже пожилая – под пятьдесят. Монашеский вид – темные бесформенные одежды, в которых она ходила, и нрав – кроткий и неразговорчивый, были обманчивыми. Было похоже, что она когда-то была чем-то обижена, и болезненно, а иногда и агрессивно пресекала любую маломальскую попытку вмешательства в свою жизнь. В журналистике Антонова была человеком случайным, но способным как-то изложить свои мысли. Понимая это, она бывало в пылу мизантропии коверкала наши материалы, считая их или через чур смелыми или не отвечающим канонам советской журналистики.
 
    Даже редактор пасовал перед ее натиском. Но о редакторе «Днепровца» особое слово. Владимир Макарович Зарецкий был высоким красивым человеком, но, как говорила та же героиня Ноны Мордюковой: «Хороший ты мужик, но не орел!» Может быть, я не застал расцвета его журналистского таланта, в ту пору Зарецкому уже исполнилось пятьдесят, но ничего толкового из-под его пера не вышло. Специализировался он только на отчетах с пленумов райкома партии. Как мне казалось, он в охотку сбросил бы на кого-нибудь из нас и эту обузу, но редактор по должности входил в состав бюро райкома и должен был хоть как-то обозначать это на страницах газеты.

     Правда, однажды он разразился грозной отповедью какой-то селянке, которая пожалела воды из колодца его жене, директору одной из городских школ, которая с учениками была на уборке урожая в деревне. Любил он вспоминать и фельетон, который написал когда-то в молодости. Его герои, хвастал он, нашли в материале только одну неточность. «Мы пили не из стаканов, а из рюмок», -- настаивали они. Владимир Макарович любил служебную машину, готов был сутками ездить по району и буквально болел, когда она становилась на профилактику или ремонт. Редакционный водитель шутил: «Если б мой «козлик» мог скакать по этажам, я бы доставлял его прямо к двери квартиры». Однажды я спросил:

     -- Владимир Макарович, а чего вы сами не ездите за рулем, права ж у вас есть?
   
 Он без тени смущения рассказал:
 
    -- В Ветке (он там работал редактором районки) я часто сам ездил, но однажды не успел затормозить и съехал с парома в реку. Сейчас боюсь садится за руль.
 
   Наверное, на многом обжегся он в своей редакторской карьере, потому был расчетлив и осторожен.

     -- Редактор должен быть дипломатом, -- любил повторять Зарецкий. Для нас, молодых и рьяных, это было синонимом: редактор должен уметь угождать.

     В то время работать редактором районной газеты было замечательно. Подписку в приказном порядке обеспечивали партийные органы, бумагу поставляли централизованно через областные структуры, зарплата    небольшая, но стабильная. Чтобы годами держаться в кресле требовалось только одно – лояльность партийным властям. Можно было и лишку выпить, если это не становилось дурной и заметной привычкой. Дозволялось иногда даже раскритиковать исполкомовскую власть за какую-то оплошность, но только если это будет угодно местным партийным чиновникам.
 
   В общем-то, в благополучной жизни редакции «Днепровца» был один недостаток – неблагоприятные условия труда. В то время, как Лоевская, Брагинская, Хойниская редакции располагались в новых современных помещениях, построенных на дотации, полученных от доходов, в том числе и от  «Днепровца», сам «Днепровец» ютился в дореволюционном помещении. Сразу, когда Зарецкий был назначен редактором в Речицу, он попытался сдвинуть этот воз. Даже была изготовлена проектно-сметная документация двух этажной пристройки к зданию типографии, где должна была расположиться редакция. Но скоро энтузиазм нового редактора иссяк, а документация пылилась где-то в редакторском кабинете. Сегодня трудно себе представить, что было время, когда имея желание и деньги, нельзя было найти строительного подрядчика. И подобным образом дело обстояло со строительством объектов не только в Речице. Надежда на начало строительства наступила в 1983 году, когда председателем Совета министров Белоруссии был назначен Владимир Игнатьевич Бровиков. Оказалось, что новый глава правительства учился в   одной группе с Зарецким в БГУ. Решать вопрос по строительству редакции Владимир Макарович собрался в Минске.
 
    -- Что однокашник не поможет! – настраивался он на важный визит. На успех надеялись и все мы. Даже достали проектно-сметную документацию и выбирали себе кабинеты. Вернулся Владимир Макарович из Минска в тот же день. И сколько бы мы ни пытались добиться от него, удостоился ли он «высочайшей аудиенции», всегда получали уклончивый ответ. Но об итогах визита говорил его результат – проектно-сметная документация опять отправилась на пыльную полку.

     Как говорил, свою деятельность в газете я начал с отдела писем. И хорошо, что это был именно отдел писем, а не партийный, тем более сельский отдел, в работе которого я вообще ничего не смыслил. Отдел же писем был кладезем для журналистских находок и экспериментов.
 
    В то время народ верил в силу газеты, наверное, даже больше, чем всемогущим партийным боссам, потому что бывало и на их решения приходили жалобы в редакцию. Скучать не приходилось. В журнале регистрации я насчитывал до тысячи писем в год. Многие из них направлялись на реагирование в различные инстанции. И ведь не игнорировали, отвечали и исправляли ошибки, особенно когда редакция была настойчива! Вот тут уж я старался. Помню, как в молодом запале отчитал по телефону начальника милиции за отписку на обращение редакции. Полковник на том конце провода, по-моему, обалдел от такой наглости. Потом, когда мы с ним познакомились очно, то оказалось, что Аким Федорович Цуркан знал меня давно. При случае он любил повторять:
 
   -- Это я из тебя человека сделал! Не я -- быть бы тебе бандитом.

     Дело в том, что во времена моей юности Аким Федорович служил начальником инспекции по делам несовершеннолетних горрайотдела милиции и, бывало, задерживал меня на танцах в городском парке за драки. В Речице я был чужой, приезжий, «набредень», как говорили. Знакомых было мало, а в то время в нашем городе на танцы не принято было ходить без “кодлы”, в одиночку. Человек без друзей на тогдашних танцах – никто. Его за это жестоко наказывают, потому что он, позволивший себе “одиночество”, – инородное тело, бросающий вызов неподвольной общности, а точнее, если называть вещи своими именами, – трусливой стадности, которой была поражена провинция начала 70-х годов. Стадности, у которой все были в рабской подчиненности. Я пытался объяснить милиции, что это на меня нападали, а я только давал сдачу, был прав, и поэтому не бежал. Но Цуркан был непреклонен:

     -- Если б не я – быть тебе бандитом!
 
    А потом добавлял:
 
   -- Когда ты обо мне очерк напишешь? Я уже и название придумал: «Товарищ Аким».
 
   В мои обязанности, в том числе, входило освещение деятельности прокуратуры, милиции, суда. Меня избрали народным заседателем городского суда. Это был бесценный опыт для молодого журналиста. Я подружился со многими достойными работниками милиции и прокуратуры. С некоторыми дружу до сегодняшних дней. А многих уже и нет в живых. В работе с, как их сегодня называют, силовиками, я, как многие из моих коллег, не старался «заработать» себе имя в газете, хотя для молодого журналиста это было не просто. Обычно, следователь или работник прокуратуры  приносил мне в редакцию обвинительное заключение суда по тому или иному делу. Я выспрашивал подробные детали, мелочи,  которые не вошли в дело, потом готовил материал за подписью человека, который этот материал предоставлял. Подобная практика приводила к тому, что у меня не было нехватки в материалах на криминальную тематику. Судебные очерки, описание оперативных расследований чуть ли не каждую неделю появлялись в газете.

     Огромный опыт дало мне участие в заседаниях городского суда. Председательствовал обычно Леонид Витальевич Селетков. Это был честнейший и принципиальнейший человек. Когда-то он трудился рабочим на гидролизном заводе. Заочно окончил юридический факультет БГУ и вскоре был избран народным судьей города Речица. Врожденная порядочность, ярко выраженная гражданская позиция всегда в нем меня  подкупали. Я учился у Леонида Витальевича в любом уголовном деле видеть человека, вникать в суть ситуаций, которые толкнули его на тот или иной поступок.
   
  Другим человеком, в котором я видел высочайший сплав профессионализма и человечности, пример огромной ответственности за принятие непростых решений был прокурор Речицкой межрайпрокуратуры Василий Иванович Шаладонов. Мы с ним познакомились летом 1984 года, сразу после того, как  его из Хойник перевели в Речицу. Дело было так. В одной из деревень мы с Селетковым проводили выездное заседание суда, в котором в качестве обвинителя принимал участие Шаладонов. После окончания заседания Леонид Витальевич подозвал меня:
   
 -- Ты знаком с новым прокурором? Тут местный участковый предлагает выехать в березовую рощицу, поговорить за рюмкой чая, я не знаю, как на это посмотрит Шаладонов.

 
     Нового прокурора  я тоже видел только как-то раз в горкоме партии, но смело направился к нему. Василий Иванович даже обрадовался нашему предложению:

     -- Мужики, я сам хотел подойти к вам. Так на душе тошно!

     Уже за импровизированным столом Василий Иванович рассказал, что прямо перед заседанием суда выезжал на происшествие, которое многие речичане, несмотря на прошедшие годы, помнят до сих пор. Четверо мальчишек, играя в партизаны, вырыли на опушке леса землянку, развели в ней костер и задохнулись. Василий Иванович буквально на руках вынимал их из землянки.
 
    -- До сих пор стоят эти пацаны перед глазами, -- делился он. – Ведь у меня сын такого же возраста!
 
    Поныне четыре эти могилки стоят в первом ряду на только что открывшимся в то время новом городском кладбище.
 
   Потом с Шаладоновым мы встречались  по служебной, иногда и по иной надобности. Я помогал ему готовить статьи в «Днепровец», если это было необходимо, в другие издания, которые касались громких дел, прокурорского надзора или профилактики правонарушений. Объединяло нас и то, что Василий Иванович, как и я, трудовую деятельность начинал в нефтяной промышленности. Затем Шаладонов был назначен заместителем прокурора Гомельской области, а в 1990 году был избран депутатом Верховного Совета БССР, где стал заместителем председателем Совета. В 1992 году Василий Иванович был назначен Генеральным прокурором Республики Беларусь и возглавил группу разработчиков Конституции суверенной Беларуси, принятой в 1994 году. 

     Все это время Василий Иванович не забывал Речицу. Он навещал город проездом на свою родину в Октябрьский район, когда было время, он охотно принимал речицких друзей у себя в Минске. Мне особенно запомнился разговор с ним после его отставки с поста Генерального прокурора.
 
   -- Я никогда не запятнаю себя заведомо ложным обвинением, -- сказал он.
 
   Затем Шаладонов возглавлял отделение посольства Беларуси в Санкт-Петербурге, позже Минское представительство Постоянного комитета Союза Беларуси и России. И здесь он был прост и доступен. Погиб Василий Иванович в 57 лет. Загорелась дача,  он получил значительные ожоги. Волевой и жизнелюбивый, он еще пять месяцев боролся, но силы иссякли. Каким мне запомнился Василий Иванович? Мне казалось, что каждого человека он  видел насквозь. Уже при первом знакомстве с людьми он почти всегда относился к ним с полной доверчивостью, и так неистощима была его душевная щедрость, что многих людей он был готов наделять богатствами своей собственной личности. Именно к нему можно отнести слова, что любовь к человечеству лишь тогда плодотворна, когда она сочетается с живым участием к судьбам отдельных людей. 


    Курирование правоохранительной тематики в газете позволило мне завязать дружбу с другими замечательными людьми. В первую очередь это были заместитель начальника Речицкого ГРОВОД  по личному составу Николай Петрович Соколовский и следователь этого отдела Анатолий Михайлович Семков. Врожденная тактичность, интеллигентность, внимание к людским проблемам выгодно отличали их от многих коллег по милицейской службе. Соколовский в последующем был назначен начальником Речицкого отдела милиции, а затем стал и заместителем начальника УВД Гомельского облисполкома. Семков занимал должность начальника Хойникского ОВД, а затем был первым начальником Речицкого межрайонного отдела налоговой милиции. Оба ушли в отставку в звании полковника милиции.

     Еще одним кладезем информации  для газеты были заседания городского комитета народного контроля. Был такой орган с аппаратом штатных и нештатных инспекторов. Разбирались здесь незначительные экономические нарушения в работе предприятий, если вскрывались более серьезные недостатки, дела передавались в органы милиции и прокуратуры. В состав комитета назначались наиболее опытные и авторитетные руководители. Я был назначен сюда в  качестве «глашатого» его работы. Возглавлял комитет ветеран войны, мудрейший Иван Григорьевич  Гриб. Не один человек, даже если он получил самое строгое наказание, не покидал заседание комитета оскорбленным, он четко понимал, в чем его вина. Дела рассматривались очень интересные и познавательные, иногда замысловатые и курьезные. Не один фельетон написал я на основании решений комитета, ведь фактура рассматриваемых материалов была всегда полноценной и тщательно проверенной. Иван Григорьевич всегда с охотой читал мои опусы в газете,  а часто спрашивал у нарушителей законодательства, что они предпочитают в качестве наказания за свои «художества» штраф или публикацию в газете? Насколько я помню, все предпочитали первое.

     Работа в городском комитете народного контроля позволила мне познакомиться с замечательным человеком Александром Александровичем Лавриненко. Начиналась она даже вполне конфликтно. Лавриненко в то время работал заместителем директора Речицкого пивоваренного завода, в обязанности которого входил, в том числе, и контроль за охраной собственности предприятия. А с этим было как раз не все в порядке. Было даже дело не в одной-двух бутылках, что проносили работники после смены через проходную, тащили ящиками через дырку в заборе. Свой фельетон по этому поводу я так и назвал «Дзiрка у плоце». Сан Саныч, как я его потом звал, как разумный человек не обиделся на критику, а сделал выводы. Забор был отремонтирован, а затем вдоль его были даже пущены сторожевые собаки. Когда я переехал на новое место жительства, Сан Саныч оказался моим соседом. Мы подружились, и дружба эта продолжалась до самой кончины Лавриненко.

     Вскоре он был назначен на должность директора Речицкого хлебзавода, и на этой должности проявились все его таланты руководителя. Помню, «Днепровец» часто критиковал прежнее руководство завода за низкое качество продукции, а в ответ слышали одно: «Улучшить качество нет технической возможности». При Лавриненко эта возможность вдруг появилась. Он поменял устаревшие хлебопекарные печи. Чтобы сократить издержки по реализации продукции, открыл сеть фирменных магазинов и не только в Речицком, но и соседних районах, закупил парк автофургонов для завозки хлебобулочных изделий, построил для них теплые гаражи и ремонтный блок. В этой связи вспоминается предновогоденне интервью, которое я провел сразу с тремя руководителями – полными тезками: директором хлебзавода Лавриненко, директором совхоза «Советская Белоруссия» Конякиным и директором предприятия «Речицаблагоустройство» Астапенко. Называлось оно «Как живешь, Сан Саныч?»
 
   Дружбой с еще одним руководителем я могу гордиться. Это бывший в то время директор Речицкого горплодовощторга Николай Федорович Лобецкий. Это был неуемной энергии человек. Во время господствующего в то время повсюду дефицита в Речице нехватки плодоовощной продукции не было. Самым напряженным периодом в его работе были осенние заготовки. Николай Федорович знал каждого председателя колхоза и директора в районе, в транспортный предприятиях «выбивал» грузовики, и до верху набивал построенные им хранилища картошкой, капустой, свеклой, морковью, которых с лихвой хватало и жителям города, и предприятиям общественного питания на весь сезон. Это был коммуникабельный человек, по известной украинской привычке он ко всем обращался «куме», так и прозвали его в городе – кум.
 
    Позже, когда в начале 90-х с переходом к новым экономическим условиям, подобная энергия Лобецкого уже не понадобилась, он любил вспоминать, как когда-то в конце лета -- начале осени садился с водителем в служебную «Волгу» и выезжал в командировку в Молдавию, на Украину. С собой были только талоны на бензин, которые принимались на АЗС по всему Советском у Союзу, служебное удостоверение и доверенности на получение продукции.

     После заключения договоров и дружеского пожатия руки, в Речицу шли фуры с фруктами, овощами, ягодами. А в конце года Николай Федорович делал жителями Речицы подарок. Неизвестно какими путями, но перед Новым годом в его магазинах всегда были мандарины, изюм, а иногда и вообще экзотическая в то время хурма. Нелегко сложилась судьба у Николая Федорович впоследствии, но до самого своего смертельного инфаркта, он сохранил оптимизм и радость от жизни.

     Моя работа в газете каждый раз касалась судеб людей. Я писал о старушке, которую собственная дочь выгоняет из дома, я рассказывал об учительнице школы для детей с физическими недостатками, которая посвятила жизнь этому благородному труду. В октябре 1981 года я впервые полетел в командировку в Западную Сибирь. Здесь я повстречал столько замечательных судеб и характеров, получил такой прилив энергии и впечатлений, что не мог навсегда расстаться с этой   великой землей, посещая ее с перерывами на протяжении 33 лет!

     На должности заведующего отделом писем я продолжал выпускать традиционные для «Днепровца» рубрики «Рассказывают селькоры, читатели», «Школа, семья, общественность», литературную страницу «Дорогое мое Приднепровье» и сатирическую «Горячие припарки Алеся Маринарки». В то же время появились новые страницы правового воспитания и молодежная «Современник», «Клуб книголюбов». Постоянными в газете были материалы, посвященные физкультуре и спору, проводился турнир футбольных команд городских предприятий на кубок «Днепровца». В то время «Днепровец» активизировал сотрудничество с редакциями стенных газет, которые выпускались на предприятиях. Ежегодно совместно с горкомом партии 5 мая, на День печати, проводились конкурсы, в ходе которых проходила учеба редакторов, и награждались лучшие редакционные коллективы. Мы  активно работали с рабселькоровским активом. Координацией работы с внешатниками занимался совет рабселькоров.

     Для школьников, интересующихся работой газеты, работала школа репортеров. В ней в середине 80-х годов учился Алексей Коноваленко. В результате «Днепровец» дал ему рекомендацию для поступления на факультет журналистики БГУ. Уже в 1991 году, сразу после окончания учебы, он становится одним из учредителей первой в Гомельской области частной газеты «Вечерний Гомель». Этим изданием он руководил почти 25 лет, превратив его в «Издательский дом «Вечерний Гомель-Медиа». Все это время мы с Алексеем Владимировичем поддерживали  дружеские отношения. В 2016 году он приступил к изданию двух моих книг «Догадки о жизни» и «Белоруснефть»: очерки по истории», выступив сразу и в качестве издателя, и качестве редактора. В конце мая он привез мне на дачу сигнальный экземпляр «Догадок о жизни», выполненный в технике французского переплета. Мы посидели за бутылочкой коньяка, вспомнили общих приятелей, строили планы дальнейшей совместной работы.  Алексею очень понравились мои рассказы. Он даже предложил издать рассказы, посвященные природе отдельной книгой, и как опытный издатель был уверен, что она будет продаваться. Однако, планам этим не суждено было сбыться. Ровно через неделю Алексея не стало – инсульт. Ему шел 46-й год.
   
…Полное название отдела, который я возглавлял в «Днепровце», было «Отдел писем и массовой работы». Работа с читателем дала мне очень многое. Я научился слушать, вникать в суть проблем, с которыми обращаются в редакцию, и всегда пытался помочь. И эту сущность журналистской работы я сохранил и в последующем, уже будучи главным редактором газеты.