Гюльбешекер

         Обычно о мужчинах, окружённых вниманием женщин, говорят, что они в цветнике. Устроившись на работу в распределительный центр одной из федеральных торговых сетей, в цветнике – без преувеличения - оказалась я. Это было очень неожиданно и необычно для меня, но мужчины благоухали и благоухали не чем-то таким плохим, о чём вы могли подумать, а дорогими тонкими парфюмами. Такими парфюмами, один флакон которых в «Рив Гоше» стоит четвёртую часть моей месячной зарплаты. После того, как утром проходила медосмотр основная часть мужчин, работающих на технике, в медкабинете было облако дорогих ароматов.

         Мне было 39 лет. Мне не приходило в голову, что парни на 10-15 лет моложе могут рассматривать меня в качестве романтического объекта. Я удивлялась, какой хороший тонкий вкус у молодых мужчин рабочих профессий, не располагающих к гламуру, и просто наслаждалась парфюмерными композициями.

        Поскольку я не связывала это явление с появлением в распределительном центре моей персоны, я думала, что так теперь будет всегда. Только когда через несколько месяцев это явление так же синхронно прекратилось, как синхронно с моим появлением началось, я с улыбкой догадалась, что всё это было для меня. Тогда становилось понятно, почему многие из тех, кто душился, старались не переодеваться в рабочую униформу до того, как не продемонстрируют мне себя в нарядной модной личной одежде на медосмотре.

         Что ж… Если я права в своих догадках и предположениях: спасибо, мне было очень приятно! Это было так же галантно и ненавязчиво, как уступить место в автобусе, пропустить первой без очереди или заступиться осечь хама и пошляка на грубом слове в адрес дамы.

          Так совпало, что этот романтический ажиотаж вокруг меня на работе возник в тот момент, когда один очень состоятельный  и влиятельный бывший поклонник стал злорадствовать над бедностью, в которой мы с мужем сейчас живём, и бомбардировать меня предложениями почитать прозу о том, как хорошо ему с юными, избалованными роскошью, содержанками. Унижал меня сравнением с молодыми.
 
          Я с полным основанием ответила ему, что юные содержанки с ним за статус и деньги, а я, оставаясь верной мужу, нравлюсь ровесникам его содержанок просто потому, что я есть. Так, что парни, спасибо за моральную поддержку, которую вы сами того не понимая, оказали мне в нужный момент!

           Кроме того, деликатное ненавязчивое внимание романтически расположенных молодых мужчин отчасти компенсировало те ужасы, которые мне пришлось пережить в борьбе за сохранение человеческого и женского достоинства в вынужденном общении с озабоченным быдлом из транзитных водителей. Последние с ноги открывая дверь медкабинета, с порога начинали такие похабные сальные шуточки и предложения, как если бы путали медкабинет с публичным домом, а любую медсестру заведомо считали трассовой проституткой. Мне стоило огромных нервов и выдержки объяснить такому контингенту возможные опасные последствия клизмы на 10 литров, которую я могу поставить им в соседней комнате для забора биологических проб. 

           Только через пол года – год, когда пошли разговоры, что в ***нске на медосмотрах не медсестра, а злая немецкая овчарка, стихло выровнялось всё: запах парфюма от одних и хамство распущенность других.

                ***

           В медкабинете два помещения: основной кабинет для проведения предрейсовых осмотров и комната для забора биологических проб на случай проведения анализа на наркотики. Поскольку такие тесты проводятся крайне редко, фактически комната для забора биологических проб используется медиками как кухня и помещение для отдыха в обед. Как сестринская в больницах и поликлиниках. 

           Молодые кладовщики таджики и узбеки, ожидая служебный автобус на скамейках в коридоре, тогда развлекались попытками заглянуть за дверь сестринской после окончания моего рабочего дня. Они приоткрывали дверь, заглядывали в неё блестящими перевозбуждёнными глазами, тут же быстро закрывали с хлопком  и начинали гоготать. Когда я выходила в коридор и спрашивала, что это сейчас было, довольно улыбаясь, разводили руками: «Не было ничего!».

          Я понимала, что для них это всё равно, что пытаться задрать юбку женщине. Надо было осечь. Пожаловалась своему начальнику Козленко. Он сказал не пользоваться дверью в сестринскую и держать её закрытой. Это было невозможно. Ключа от этой комнаты у меня тогда не было. Я могла закрыть её только вертушкой изнутри, а если выходила из помещения в коридор, то дверь неизбежно оставалась открытой. Замалчивать проблему было недальновидно. Эти парни проверяли, как далеко можно зайти безнаказанно. Не было бы предлога с дверью сестринской, нашли бы другой повод. Тактика страуса, который засовывает голову в песок, не имела смысла.

          Однажды, когда можно было предположить, что я внутри, я оказалась снаружи. Возвращаясь из общей кухни к себе в кабинет, я увидела, кто так развлекается. Я выбрала троих. Когда они проходили медосмотр в официальной обстановке по одному, каждому из них наедине лично сказала, что если ещё раз увижу, как он пытается открыть дверь в сестринскую после закрытия моей рабочей смены, приглашу двух его начальников и заставлю провести тест на наркотики с составлением протокола контроля трезвости. Если в пробе будет обнаружен *** или ***, то вызову полицию. Учитывая, как часто они курят *** и ***, их начальство им за это спасибо не скажет.

         После этого всю узбекскую и таджикскую диаспору отговорило даже близко подходить к двери сестринской. Они с суеверным ужасом стали держаться от неё подальше. Один новенький парень узбек, год спустя, попытался из коридора зайти в эту дверь. Когда я вышла наружу, он заискивающе стал просить прощения и объяснять, что случайно перепутал с комнатой для просмотра телепередач. По тому, как он заискивал и просил прощения, я поняла, что был наслышан.

          Три года с тех пор со мной общались уважительно и больше никто из них не беспокоил. До ** апреля 2026 года. Об этом в следующем рассказе.