Листая страницы истории

Честь чести рознь…

Лев Николаевич Толстой считал: «Нельзя сделать высокого человека равным с малорослым, и сильного со слабым, и быстроумного с тупоумным, и горячего с холодным, но можно и должно одинаково уважать и любить и малого, и большого, и сильного, и слабого, и умного, и глупого».
Он также указывал, что: «Люди привыкли в мыслях своих делить людей на знатных и незнатных, благородных и подлых, образованных и необразованных, и так привыкли к такому делению людей, что в самом деле думают, что одни люди могут быть лучше других людей, что одних можно больше уважать, чем других, только потому, что одни люди причислены людьми же к одному разряду, а другие к другому».

Убийство ради чести…

Эта дуэль в российском обществе наделала много шума. Причём она задела не только высшую аристократию, дело дошло до государя и его окружения, но и затронула революционно настроенных дворян, студентов, творческую интеллигенцию. Действительно, было чему удивляться.
Стрелялись флигель-адъютант Владимир Дмитриевич Новосильцев, принадлежавший к высшему свету, и мало кому известный подпоручик лейб-гвардии Семёновского полка Константин Пахомович Чернов. Во время дуэли оба смертельно ранили друг друга и от полученных ран скончались. Чтобы понять пикантность ситуации, следует напомнить современным читателям историю возникновения дуэли, произошедшей на северной окраине Петербурга в сентябре 1825 года.   
Вот как об этом, например, сказано в книге Сергея Юрова «Дворянство Липецкого уезда».
«…Его (Константина Чернова – прим. автора) сестрой, красавицей Екатериной, увлёкся знатный жених, видный из себя Владимир Новосельцев. Он просил её руки, но мать его, Екатерина Владимировна, урождённая Орлова, бросила в сердцах: «Могу ли я согласиться, чтобы мой сын женился на какой-нибудь Черновой, да к тому же Пахомовне… экой срам!»
Владимир мать любил и согласился отсрочить свадьбу на полгода. Отсрочка со стороны жениха считалась в те времена неприемлемой для невесты, и за неё вступился Константин. 21-летний подпоручик счёл необходимым смыть позор кровью. Екатерина Владимировна проведала о намечавшейся дуэли и упросила генерал-губернатора Москвы князя Голицына уладить дело. Владимир уверил влиятельную особу, что не отказывается от Екатерины Черновы, что намерен соединиться с ней узами брака. Видя это, Константин принёс ему извинения. Прошло полгода, от Новосильцева ни слуху, ни духу. Константин отправил ему второй вызов на дуэль. Пахом Кондратьевич поддержал сына: «Если будешь убит, то следующий по старшинству брат твой будет стреляться с Новосильцевым. Если он будет убит – пойдёт третий и так дальше, до самого младшего, пятого. Падёт последний – я сам пойду. Умру или отомщу за всех!»
В конце концов, после ещё одного примирения, (ниже этот момент будет прояснён подробней – прим. автора) дуэль состоялась. Константин Чернов вызвал Новосильцева «на смертных условиях», стрелялись дворяне с дистанции восемь шагов. Секундантом первого был Кондратий Рылеев, поэт декабрист, дальний родственник Евгении Семеновны Черновой, второго подпоручик Шипов. 10 сентября 1825 года на окраине Петербурга раздались выстрелы. Новосильцев был ранен в печень и умер спустя четверо суток, Чернову пуля угодила в голову, он отдал Богу душу через две недели».
Позиция Черновых, скорее всего, вызовет у наших современников уважение и удивление одновременно… Как тут не вспомнить диалог героев из кинофильма «Кавказская пленница»: «За то, что ты хотел опозорить наш род, ты умрёшь, как подлый шакал. – Это же средневековая дикость. Ну, я нарушил этот кодекс, но я готов признать свои ошибки» – «Ошибки надо не признавать, их надо смывать кровью». Произнесённые в кинокомедии слова воспринимались в XIX веке по-иному: одни считали нарушение кодекса досадной ошибкой, другие придавали этому гораздо большее значение.
Чтобы расставить все точки над «и», проясним кое-какие детали. Вот что сказано об этой истории в Интернете.
Екатерина Владимировна Новосильцева была старшей дочерью графа Владимира Григорьевича Орлова (младшего из пяти знаменитых братьев). Она обладала огромным состоянием. В 1799 году она вышла замуж за отвергнутого ранее жениха графини Паниной, бригадира Дмитрия Александровича Новосильцева (1758-1835). Его сватовство и прилюдный отказ Паниной жениху перед самой свадьбой вызвали большой скандал. Ходили слухи, что Новосильцев хотел на ней жениться из-за её огромного состояния.
Завсегдатаи салонов говорили, что он, будучи подшофе, как-то проговорился, что Софья Петровна ему совершенно неприятна, и что он женится только ради ее богатого приданого.
Венчание должно было состояться в имении Дугино, которое принадлежало брату Софьи – Никите Панину. В день свадьбы стали туда съезжаться гости, но неожиданно для всех графиня Панина заявила: «Нрав мой с женихом не сходен, и я, не завися ни от кого, не хочу себя делать несчастливой». Поводом для отказа графини послужила якобы фраза Новосильцева: «куды графиня, как ты дурна!». Его грубое замечание было произнесено, когда он увидел, как его невеста прихорашивается перед зеркалом.
И это, скорее всего не преувеличение. По воспоминаниям современников, Новосильцев отличался вспыльчивостью, грубостью и заносчивостью, с ним «невозможно ужиться никакому существу, хотя бы с ангельским характером».
Екатерина Владимировна хорошо знала эту скандальную историю. И хотя она и вышла замуж за Новосильцева, долго с ним не прожила: они с мужем разъехалась. Всю нерастраченную любовь и заботу женщина перенесла на своего единственного сына Владимира, который подавал большие надежды: «блистал в обществе, играл хорошо на гобое, изящно танцевал и ловко бился на рапирах; будучи очень высокого роста, как все внуки Орловых, он превосходил их всех красотой».
Черновы уступали в знатности и богатстве урождённой графини. Новосильцева Екатерина Владимировна хотела найти своему сыну более достойную партию. Хотя отец девушки Пахом Кондратьевич Чернов (1765-1827) имел родовой герб и был кадровым офицером. В чине полковника принимал участие в Отечественной войне 1812 года. Был награждён тремя орденами: Св. Георгия 4-й степени (высший военный орден Российской империи), Св. Владимира 4-й степени и Св. Анны с алмазами. В 1819 году вышел в отставку в чине генерал-майора. У него было пять сыновей и три дочери.
Разочарование в неудавшейся семейной жизни, боязнь связать сына с какими-то по её меркам рядовыми дворянами, её не устраивало. Екатерина Новосильцева воспротивилась браку сына, хотя видела состояние сына: Владимир влюбился в 16-летнюю Екатерину и уже через 4 дня знакомства сделал ей предложение о замужестве.
Екатерина Владимировна стала всячески затягивать приготовление к свадьбе, непрестанно настраивая против этого брака сына. Видимо случившийся в своё время отказ графини Паниной Новосильцеву убеждал Екатерину Владимировну, что можно и ей нарушить данное слово о помолвке.
Однако узнав о намечавшейся дуэли, перепуганная мать Новосильцева попросила генерал-губернатора Москвы князя Голицына уладить дело. В его присутствии Новосильцев заявил, что не отказывается от брака, и Чернов принёс ему свои извинения. Екатерина Новосильцева дала письменное согласие на свадьбу. Казалось бы, всё закончилось миром. Однако в намеченные сроки свадьба не состоялась. Владимир, узнав о том, что отец его возлюбленной девушки призывает своих сыновей с ним сразиться, сам вызвал подпоручика Чернова на дуэль. Константин в ответ написал Новосильцеву письмо, в котором заверил, что не имеет к оскорбительным слухам ни малейшего отношения. Новосильцев отозвал вызов. И здесь свою негативную и, видимо, решающую роль сыграл дальний родственник Черновых, будущий декабрист К.Ф. Рылеев. Он написал Новосильцеву суровое нравоучительное письмо, и, не получив ответа, убедил Чернова, который был участником тайного заговора будущих декабристов, являясь членом Северного общества, снова отправить обидчику вызов. Дуэль состоялась – её итог – погибшие двадцатипятилетний Владимир и двадцатидвухлетний Константин Чернов. Причём умирающий Владимир обвинил в произошедшем свою мать. Смерть сына стала страшным событием в её жизни. Она навсегда покинула свет и больше никогда не снимала траура. Екатерина Владимировна на месте ранения сына построила церковь. Кроме церкви и бедных она никого не посещала, поселившись около Новоспасского монастыря, затем заперлась в своем доме на Страстном бульваре. Она говорила Митрополиту Филарету: «Я убийца моего сына, помолитесь, владыко, чтобы я скорей умерла».
Похороны Чернова Северное тайное общество превратило в первую в России политическую демонстрацию
На смерть Чернова Кюхельбекер написал яркую надгробную речь. В ней были обличительные грозные строки:
Клянёмся честью и Черновым:
Вражда и брань временщикам,
Царя трепещущим рабам,
Тиранам, нас угнесть готовым! Нет! не отечества сыны –
Питомцы пришлецов презренных!
Мы чужды их семей надменных,
Они от нас отчуждены. Так, говорят не русским словом,
Святую ненавидят Русь;
Я ненавижу их, клянусь,
Клянуся честью и Черновым! На наших дев, на наших жен
Дерзнешь ли вновь, любимец счастья,
Взор бросить, полный сладострастья, –
Падёшь, перуном поражен. И прах твой будет в посмеянье!
И гроб твой будет в стыд и срам!
Клянемся дщерям и сестрам:
Смерть, гибель, кровь за поруганье! А ты, брат наших ты сердец,
Герой, столь рано охладелый,
Взнесись в небесные пределы:
Завиден, славен твой конец! Ликуй: ты избран русским богом
Всем нам в священный образец!
Тебе дан праведный венец!
Ты чести будешь нам залогом!
Резонанс от этой дуэли был настолько значительным в офицерской среде, что офицеры собрали почти 4000 рублей, и даже сам великий князь Николай, будущий император России, прислал ещё 4000 рублей.

Сам такой…

Ещё одна громкая история о защите чести случилась в 1857 году в Москве. О ней много говорилось в светских, научных и литературных кругах, так как она затрагивала не только честь конкретных фигурантов, но и репутацию всей страны.
На заседании совета Московского художественного общества граф Бобринский и декан философского факультета Московского университета Шевырёв не просто оскорбили друг друга, но и серьёзно подрались в присутствии многочисленных свидетелей.
Начиналось всё с философского спора, а закончилось безобразной дракой – избиением Шевырёва.
Чтобы более обстоятельно осознать трагикомизм произошедшего, нужно напомнить современным читателям об участниках конфликта.
Граф Василий Григорьевич Бобринский – личность незаурядная. По отцовской линии он был внуком императрицы Екатерины II, и её фаворита, Светлейшего князя Григория Григорьевича Орлова. В.Г. Бобринский приходился двоюродным братом императорам Александру I и Николаю I. Считалось, что он был членом Южного общества декабристов, но к следствию не привлекался, так как во время восстания находился в Швейцарии. Служил в лейб-гвардии Гусарского полка. Выйдя в отставку, основал в своём имении Бобрики суконную фабрику, а затем и свёклосахарный завод. Занимался разведением амурского пробкового дерева. К тому же он был членом Московского общества испытателей природы, интересовался естественными науками и занимался благотворительной деятельностью: пожертвовал тысячу рублей на открытие публичной библиотеки и 25 тысяч рублей на открытие пансиона при классической гимназии в Туле. Для своих престарелых крестьян граф построил богадельню, а при богадельне было открыто ещё и училище для крестьянских детей. В.Г. Бобринский избирался епифанским уездным, а затем тульским губернским предводителем дворянства. По воспоминаниям Д.Д. Оболенского «Как только его избрали, начал немедленно чудить и во что бы то ни стало фрондировать против всякого распоряжения Министерства внутренних дел». А когда он представлялся по случаю избрания его губернским предводителем дворянства перед Александром II, стал неожиданно говорить о славянофилах, как людях опасных для трона и монархического начала, чем вызвал неудовольствие императора.
Не менее яркой личностью был и Степан Петрович Шевырёв. Как Чернов уступал в знатности Новосильцеву, так и Шевырёв Бобринскому. Хотя Степан Петрович и происходил из дворянской семьи, но к удивлению родных выбрал карьеру академического учёного. С.П. Шевырёв был литературным критиком, известным философом и историком литературы. Знал несколько языков, входил в «литературно-философский кружок любомудров». Как поэт был приверженцем романтизма. Дружил с Пушкиным, Погодиным, братьями Киреевскими. Оказывал финансовую и корректорскую помощь Гоголю, которого искренне уважал. После смерти писателя Шевырёв принимал активное участие в разборе его бумаг и хлопотал о посмертном издании его сочинений. «Человек этот стоит на точке разумения высшей, чем другие в Москве, и в нём зреет много добра для России», – так Гоголь отзывался о своём товарище.
С.П. Шевырёв несколько раз посещал заграницу: в Швейцарии и Италии изучал историю искусства и архитектуры. Ходил на лекции в Риме, Берлине, Мюнхене, Париже, Лондоне. Парижским университетом был удостоен степени доктора философии, избран членом художественного общества в Афинах, филологического общества в Аграме (Хорватия). Ценили Шевырёва и в России. Он был награждён орденом Святого Владимира, и двумя орденами Святой Анны.
Шевырёв с гордостью причислял себя к славянофилам, придерживаясь установки: православие, самодержавие и народность, за что подвергался резким нападкам Некрасова. Разные взгляды на развитие России явились отправной точкой произошедшего конфликта.
Бобринский подверг жесткой критике не только существующее в стране крепостное право, хотя свободу крестьян понимал своеобразно, но и правление Николая I. Шевырёв стал горячо заступаться за всё русское. Между ними возникла ссора, переросшая в драку, ставшую весьма известной. 
Находившийся в Париже И.С. Тургенев узнал о случившемся из писем M.H. Лонгинова и П.В. Анненкова и решил поделиться новостью с А.И. Герценым. В своём письме от 21 февраля (5 марта) 1857 года он описал инцидент следующим образом:
«… возникли споры (как это водится в Москве) о славянофильстве, о статье Аксакова о богатырях, а наконец и о речи консерватора Роберта Пиля , за которую упомянутый граф вздумал заступаться. – «После этого Вы не патриот», – заметил профессор. На эти слова граф с изумительной находчивостью и совершенным ; propos возразил: «А ты, сукин сын, женат на вы****ке!» (Женой Шевырёва была С.Б. Зеленская, внебрачная дочь князя Б.В. Голицына – прим автора.)  – «А ты сам происходишь от вы****ка», – в свою очередь заметил профессор и бац графа в рожу. Тут уже граф не вытерпел, сшиб профессора с ног, начал его топтать и бить стулом. Гости, увидав такое зрелище и сообразив, что граф, человек большого роста и сильный, непременно убьёт старого и слабого профессора, – тотчас все прыснули вон, один хозяин  (А.Д. Чертков – прим. автора) не потерял присутствия духа – и тоже убежал, но прямо к Закревскому  (московский генерал-губернатор – прим автора), которому немедленно обо всем донёс. Закревский, как известный делец и административная голова, тотчас нашёлся: он дал знать в Петербург по телеграфу, что дерутся, мол, такой-то и такой-то – так что прикажете сделать? Между тем Бобринский продолжал бить Шевырева – и, вероятно, убил бы его окончательно, если б г-жа Черткова, оставшаяся одна на театре побоища, отчасти усилиями своих слабых рук, отчасти увещаниями и слезами, <не> успела остановись раздраженного графа, так что он сломил Шевыреву только одно ребро. Шевырева отнесли замертво – и он до сих пор лежит в постели. Дело на этом остановилось – и дальнейших пока последствий нет».
Вот тебе, милый Герцен, подробное – и во всех своих подробностях точное описание этой знаменитой драки, от которой по всей Москве стон стоял стоном».
Личные оскорбления произошли после предшествующей полемики, произошедшей во время речи Шевырёва. И полемика эта, между русофилом и англоманом касалась России, в которой оба проживали. Об этом стоит упомянуть более подробно.
Шевырёв: «Немецкие философы признают грехопадение началом развития разума. Это вытекает из системы Гегеля, по которой развитие разума от первоначального единства идёт к раздвоению, чтобы снова подняться к высшему единству. Однако в Библии Адам прежде грехопадения даёт имена животным, из чего видно, что разум у него уже был развит».
Бобринский: «Не знаю, как там Адам, а у русских, видимо, нет никакого разума, если они для научных доказательств прибегают к авторитету Библии».
Шевырёв: «Россия, не испытавшая ни реформации, ни революции, сохранившая тем самым в себе великое нравственное единство, не может делить духовной жизни с болезненным европейским миром, а скорее призвана исцелить и обновить его».
Бобринский: «Эту Россию даже Вашингтон называет лапотной (Russia wears bast shoes)».
Шевырёв: «В России только и можно жить и учиться чему-нибудь. Это страна благополучия и великих убеждений».
Бобринский. «Русские пьяницы и невежды».
После этого утверждения, Шевырёв дал пощёчину графу, и началась безобразная драка.
Узнав о произошедшем, Александр II распорядился наказать обоих: Шевырёва уволили со службы и выслали из Москвы, Бобринскому запретили появляться в столицах и сослали в своё имение, хотя через несколько лет тульские дворяне избрали его своим предводителем.