Торговец именами

Фридрих Хамм обнаружил своё призвание в сорок три года, когда потерял работу в муниципальном бюро регистрации актов гражданского состояния. Не то чтобы его уволили — скорее, однажды утром он пришёл на службу и увидел, что его стол занят молодым человеком в галстуке, который смотрел на Фридриха так, словно тот был привидением, случайно забредшим не в ту эпоху.
Фридрих не стал спорить. Он взял со стола маленький камешек— обкатанный речной голыш, который держал там без всякой причины, просто потому что камень лежал когда-то в его ладони, — и вышел на улицу.
Фридрих шёл, пока не оказался на рынке, где торговали всем подряд: луковицами тюльпанов, зонтами, мёдом. И тут, среди всего этого изобилия вещей, он вдруг понял, что именно он умеет делать лучше всего на свете.
Он умел давать имена.
Двадцать лет в бюро регистрации — это двадцать лет, когда ты стоишь между человеком и тем звуком, который будет его обозначать в мире до самой смерти и немного после. Фридрих знал, какое имя прилипнет к человеку как второй позвоночник, а какое будет висеть на нём неловко, как чужое пальто. Он изучил, как имена стареют, как они изнашиваются, как некоторые из них переживают своих носителей и начинают жить самостоятельно, обрастая историями, которых никогда не было.
На следующий день он поставил на рынке складной столик, положил на него лист бумаги с надписью от руки: «Фридрих Хамм. Имена. Недорого».
Первым покупателем стал господин Бауэр, владелец колбасной лавки, который хотел переименовать своё заведение.
— Называется «У Бауэра», — сказал он, — но это звучит как пустое место. Люди проходят мимо.
— Как пахнет ваша лавка? — спросил Фридрих.
— Что?
— Утром. Когда вы открываете дверь первым.
Бауэр задумался так, как думают люди, которые никогда не думали о таких вещах.
— Копчёным. И немного — деревом. Там старые полки.
— «Дымная балка», — сказал Фридрих. — Пять марок.
Бауэр недовольно поморщился, поторговался для приличия, заплатил три и ушёл. Через неделю вернулся и заплатил ещё десять, потому что очередь в лавку теперь выстраивалась до угла.
Так началось.

Фридрих торговал именами для людей, которые чувствовали, что живут под чужим звуком. Он переименовывал улицы по просьбе их жителей — неофициально, в частном порядке, и улицы принимали новые имена так охотно, словно только и ждали. Он давал имена детям, которых родители забыли вовремя назвать и которые росли под местоимениями. Он переименовывал воспоминания — это была самая странная его услуга, но спрос на неё оказался неожиданно высоким.
— Мне нужно другое имя для того вечера, — говорила женщина в сером пальто, не уточняя, какого именно вечера, и Фридрих не спрашивал. — Я называю его «тем вечером», и это уже невозможно терпеть.
Фридрих смотрел на её руки. Руки много говорят о том, что человек носит в себе.
— Назовите его «первым снегом», — говорил он наконец. — Неважно, шёл ли снег. Теперь шёл.
Женщина ушла, и Фридрих никогда не узнал, помогло ли это. Но она не вернулась с жалобами, а это само по себе было чем-то.
Беда пришла в облике человека по имени Курт Айхенберг — советник городского управления, маленький, с тщательно ухоженными усами и глазами, которые смотрели на всё как на инвентарную ведомость.
— Мы слышали о вашей деятельности, — сказал он, усевшись на стул напротив Фридриха. Они сидели в маленьком кафе, куда Фридрих перебрался с наступлением холодов. — Она вызывает вопросы с точки зрения лицензирования.
— Какого лицензирования? — спросил Фридрих с искренним любопытством.
— Любого. — Айхенберг поправил усы. — Торговля нематериальными активами требует регистрации. Имена — это нематериальный актив.
— Попробуйте взять имя в руки и скажите мне.
— Это не ответ.
— Нет, это вопрос, — сказал Фридрих. — Вы не умеете их различать, потому что вас именовали неправильно.
Айхенберг вздрогнул. Это было почти незаметно, но Фридрих за двадцать лет научился видеть, как люди вздрагивают внутри, оставаясь снаружи неподвижными.
— Что вы имеете в виду?
— Курт, — сказал Фридрих задумчиво. — Это слишком короткое имя для вашей должности. Оно не даёт вам места развернуться. Вы всю жизнь живёте на одном выдохе.
Айхенберг встал. Одёрнул пиджак. Ушёл, не попрощавшись.
Через три дня он вернулся.
— Сколько стоит другое имя? — спросил он тихо, оглядываясь, как будто кто-то мог его услышать в почти пустом кафе.

Это был переломный момент, хотя Фридрих тогда этого ещё не знал. Он продал Айхенбергу имя «Леонард» — не для официального использования, разумеется, просто для внутреннего, как Фридрих это называл. Для того голоса, который человек слышит, когда думает о себе в третьем лице.
Айхенберг ушёл, слегка изменившись в выражении лица. Как будто что-то внутри перестало скрипеть.
А потом начались неприятности. Не сразу — постепенно, как всегда бывает с неприятностями, которые хотят казаться неизбежными.
Некий господин Вальтер Гросс, юрист, подал жалобу в три инстанции сразу. Его сын купил у Фридриха имя — мальчику было восемнадцать, он ненавидел своё имя «Дитер» с такой страстью, что эта ненависть стала его главным занятием в жизни. Фридрих продал ему «Северный ветер» — не как официальное имя, но как то, что останется, когда официальное сотрётся от употребления. Отец был в ярости. Он явился к Фридриху лично.
— Вы продали моему сыну что-то, чего не существует! — кричал он, хотя кричать в кафе было неловко, и он сам это чувствовал, отчего злился ещё больше.
— Всё существует, — спокойно ответил Фридрих. — Просто не всё можно предъявить нотариусу.
— Это мошенничество!
— Ваш сын пришёл сам. Ему было восемнадцать лет, — сказал Фридрих. — Он знал, что покупает. Вы знаете, что вы хотите купить?
Гросс замолчал. Это была та особенная тишина, которая возникает, когда человек вдруг обнаруживает, что у него внутри что-то есть, о чём он не подозревал.
— Что вы имеете в виду? — спросил он наконец, тем же тоном, которым спрашивал Айхенберг.
— У вас усталое имя, — сказал Фридрих. — «Вальтер» — это имя человека, который всю жизнь ждёт своей очереди. Вы ждёте?
Гросс не подал жалоб. Он купил имя «Август» и ушёл с другим выражением лица.

К весне у Фридриха Хамма образовалась очередь. Не такая, как в колбасную лавку Бауэра, — другая, негромкая, из людей, которые приходили поодиночке и смотрели мимо друг друга в окно или в чашку кофе. Приходили те, кто чувствовал, что живёт не под своим звуком. Что где-то было сказано что-то, от чего они оторвались, и теперь идут следом, не догоняя.
Фридрих давал имена воспоминаниям, временам года внутри человека, отношениям, которые закончились и не имели названия, мечтам, которым никто не давал имён, отчего они и не могли сбыться — не из-за несбыточности, а просто потому, что безымянное не может никуда прийти.
Однажды пришла девочка лет двенадцати — одна, без взрослых. Она положила на стол монету и сказала:
— Мне нужно имя для моей кошки. Она умерла. Я не успела её назвать.
Фридрих долго смотрел на монету.
— Как она выглядела? — спросил он наконец.
— Серая. С белым пятном вот тут. — Девочка показала на своё запястье.
— «Перчатка», — сказал Фридрих. — Возьми монету обратно.
Девочка взяла монету, сжала в кулаке и ушла. Фридрих смотрел ей вслед и думал о том, что имя, данное после смерти, — это, может быть, самое важное из всех имён.
В тот же вечер к нему пришёл чиновник из городского управления — другой, не Айхенберг — с бумагами о закрытии деятельности как незарегистрированной и противоречащей нескольким параграфам нескольких законов. Фридрих прочитал бумаги. Спросил, как зовут чиновника. Чиновник сказал: «Отто Шульц». Фридрих кивнул.
— У вас хорошее имя, — сказал он неожиданно.
Шульц растерялся. Люди всегда теряются, когда им говорят, что у них хорошее имя — они не привыкли думать об этом как о чём-то, что можно иметь или не иметь.
— Вы его не теряйте, — добавил Фридрих и подписал бумаги.
Он сложил складной столик, убрал лист с надписью, взял со стола маленький речной камешек и вышел на улицу.