Часть 1. Глава 8. Сказочный принц в кожаной куртке

РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ ЛЕТАТЬ… НЕ ДОЛЖЕН!.. Часть 1. Глава 8. Сказочный принц в кожаной куртке.

Настоящей любви Олеська ждала очень долго. Целых тринадцать с половиной лет. И мечтала, и надеялась, и верила в то, что она обязательно придёт. Олеська твёрдо знала, что где-то есть на этот белом свете человек, который станет для неё самым лучшим.

И она не ошиблась.

На тот момент ей было, как уже упоминалось, тринадцать с половиной лет. И она всё ещё была до безумия наивным ребёнком, искренне верящим в справедливость и до боли влюблённым в свою страну и в свой народ. Позже ей просто смешно было об этом вспоминать, но тогда она искала своё место в этой жизни; она желала приносить пользу людям, помогать им, возможно, даже защищать их, - только вот она пока не знала, как именно она может всё это осуществить.

Ответы на все терзавшие её вопросы Олеська нашла в безумно популярной на тот момент передаче «600 секунд».

Олеська выросла на патриотических книгах. И её детство выпало на самый, что ни на есть, благополучный период социализма. Но, как раз к тому времени, как она выросла и стала соображать, что к чему, в нашей стране началось самое настоящее безумие. И, естественно, - где уж тут было самостоятельно разобраться тринадцатилетней девочке-подростку, знающей жизнь только лишь по книгам, в том, что творилось в окружающем её реальном мире?.. Даже многие взрослые, - и те совершенно ничего не понимали…

Вот так и получилось, что, узнав в один прекрасный день абсолютно случайно о том, что на этом белом свете есть удивительный человек, в одиночку борющийся против несправедливостей нашего общества, Олеська была поражена в самое сердце. И это ещё было бы мягко сказано!.. Она была буквально загипнотизирована и им самим, и его «Секундами». Эта потрясающая передача стала для неё, без малейшего преувеличения, глотком свежего живительного воздуха в том сером беспросветном мире, в котором она тогда существовала. Так что стоит ли удивляться тому, что каждое слово, произносимое Александром Невзоровым с экрана телевизора, находило горячий отклик в её душе и казалось ей близким и понятным?..

В подростковом возрасте многие девчонки влюбляются в кумиров. И то, что случилось с Олеськой, как она поняла уже гораздо позже, было вполне нормальным и естественным. Отличием от других таких же малолетних идиоток было лишь то, что она влюбилась не в симпатичного сладкоголосого певца, по которому сходят с ума миллионы таких же наивных дурочек, а во взрослого непонятного многим мужчину, который по какой-то странной прихоти решился бросить вызов всему этому миру. Олеське казалось, что она весьма оригинальна в своих фантазиях…

Она начала смотреть все его передачи. Впечатление, которое они на неё производили, словами объяснить было просто невозможно. Олеська была восхищена и… покорена. Попросту сражена наповал фантастическим мужеством этого человека, равного которому, как ей тогда казалось, во всей Вселенной просто ещё не было и быть не могло…

Олеська никогда даже раньше и не подозревала, что можно быть таким смелым. А самое главное заключалось в том, что он делал как раз то, что в перспективе хотела бы делать сама Олеська.

Да, она нашла, наконец-то, как ей казалось, своё настоящее призвание и осознала, чему ей хотелось бы посвятить всю свою дальнейшую жизнь. Журналистика была как раз той профессией, в которой, по её представлениям, и могли реализоваться все её безумные мечты, желания, надежды и стремления.

При этом у неё никогда даже и мысли не возникало о том, то ей следует подражать Александру Невзорову. Потому что даже тогда, в том возрасте, она прекрасно осознавала, насколько он был далёк от совершенства. Но он жил той жизнью, о которой Олеська могла только мечтать. И она мечтала. Днём и ночью.

Конечно, если бы судьбе было угодно сделать так, чтобы она однажды оказалась на его месте, она, разумеется, вела бы себя несколько иначе. Но ведь на то она и была женщиной. А он был Мужчиной. С большой буквы. Прекрасным принцем на белом коне, которого Олеська ждала всю свою сознательную жизнь. И вот, наконец-то, дождалась.

Этот человек словно сошёл с её наивной девичьей мечты, но, в то же время, он был очень даже реальным. Олеське нравилось в нём всё: его глаза, волосы, губы, фигура, осанка, походка. Она даже, - представьте себе!.. – воображала, что было вообще верхом немыслимого абсурда, что под его показной резкостью и грубоватостью скрывается очень мягкий и в какой-то степени даже беззащитный и ранимый человек. Просто эти свои чувства, - настоящие, истинные чувства, - он прячет под маской. И при этом наивная Олеська искренне полагала, что он не играет и не позирует, - он просто не хочет, чтобы все окружающие узнали, какой он на самом деле…

Да, даже тогда, в том весьма ещё нежном возрасте, Олеська прекрасно осознавала, насколько это глупо, но она действительно влюбилась в него. И ей казалось, что это как раз такое всепоглощающее чувство, о каких пишут в книгах. Она пока ещё не знала лично этого человека, но ей этого и не надо было; по простоте душевной она полагала, что знает о нём всё самое главное, - как раз то, о чём все остальные попросту не догадываются, - и ей этого было достаточно. И Олеська с радостью пошла бы за ним в ссылку, на каторгу, на баррикады, - куда угодно, лишь бы только разделить его идеи и убеждения и поддержать его. Она твёрдо знала, что это - именно тот самый человек, который был ей нужен, и ей казалось, что только он – и никто другой – сможет понять её и оценить по достоинству.

А самое удивительное во всей этой ситуации заключалось в том, что Олеська, ярая атеистка, никогда даже и мысли не допускавшая о существовании какой-либо высшей силы и от всей души презиравшая тех, кто в неё верит, словно прозрела и действительно искренне и самозабвенно, что вообще всегда было ей свойственно, поверила в Бога. Просто человек, который был ей по-настоящему дорог, находился где-то далеко. Ему в любой момент угрожала опасность, а Олеська никак не могла ему помочь. Временами она чувствовала себя из-за этого беспомощной и никчёмной. Из головы у неё никак не выходила мысль о том, что однажды на него уже было совершено покушение. Это просто сводило её с ума. И она не знала, как спасти его…

Потом Олеське было действительно смешно даже и вспоминать-то об этом, но тогда она находилась в состоянии полнейшей паники. Она просто физически ощущала угрожающую ему опасность. Ей казалось, что все вокруг только и замышляют причинить вред её бесценному герою. В газетах писали о нём очень много плохого, но Олеська не обращала на это ни малейшего внимания. Она ему просто верила. Искренне, всей душой. Так, как, наверное, можно верить только в неполные четырнадцать…

В тот год в весенние каникулы Олеська ездила на экскурсию в Ленинград, - он тогда ещё так назывался. Она шла по городу, как зачарованная, и думала лишь о том, что где-то здесь живёт человек, которого она любит. Её приводила в немыслимый восторг одна только мысль о том, то он ходит, возможно, по тем же самым улицам; любуется теми же шедеврами архитектуры и смотрит в то же самое небо… Это было воистину волшебное ощущение. Наверное, действительно то самое, которое называют любовью…

А потом Олеська решилась на безумство, которое сумело здорово исковеркать всю её дальнейшую жизнь.

Она позвонила по одному из контактных телефонов, указанных в титрах в конце передачи. Не понятно, на что конкретно она тогда надеялась. Наверное, просто на чудо. В тринадцать лет ещё не возбраняется верить в чудеса…

Трубку взяла женщина, представившаяся ей Ириной Александровной. Олеся разговорилась с ней и, вроде как, познакомилась. Ирина Александровна с готовностью выслушала её детский лепет, - и даже, похоже, посочувствовала её переживаниям, - но с огорчением вынуждена была сообщить ей, что не может сейчас соединить её с Александром Невзоровым, поскольку он отсутствует. Вместо этого она посоветовала Олесе написать ему письмо и пообещала передать его, не вскрывая, лично в руки адресату.

И Олеська решилась. В тринадцать с половиной лет она была ещё достаточно наивной и самонадеянной, и поэтому ни на миг даже не усомнилась в том, что с самых же первых строчек сумеет произвести на Александра Невзорова такое неизгладимое впечатление, что он непременно тут же пожелает ей ответить.

И это действительно, в какой-то степени, оказалось правдой. Точнее, если уж говорить начистоту, то она так никогда и не узнала, прочитал ли Александр Невзоров на самом деле её письмо. Но кое на кого из его окружения оно точно произвело неизгладимое впечатление…

В этом своём письме Олеся не стала объясняться Невзорову в любви и клясться в верности до гроба. Вместо этого она просто написала о себе, рассказала о своей жизни, не имевшей ни малейшего смысла ранее, до того, как она узнала о существовании передачи «600 секунд». О том, как она уважает ведущего этой передачи, и о том, что она верит ему, как никому другому в этом мире…

В принципе, это было наивное и довольно глуповатое, надо признаться, письмо, но оно действительно было настолько искренним и разумным, что на него просто невозможно было не обратить внимание.

Итак, Олеська написала это письмо на одном дыхании, отправила его и стала терпеливо ждать ответа. И, как это ни странно, но он действительно пришёл. Только вот, к сожалению, не от самого Невзорова, а от той самой женщины, с которой она разговаривала по телефону.

«Здравствуйте, дорогая Олеся!

Ради Христа, простите меня, - я прочла Ваше письмо, адресованное Александру Глебовичу, несмотря на нашу с Вами предварительную договорённость и на то, что оно было с пометкой «лично». Оправданием мне может случить только то, что он в это время был болен, его два дня в редакции не было, а письма шли, и он просил их читать, - вдруг что-то важное?.. И я в запарке не обратила внимания на фамилию на конверте и лишь потом поняла, что это написали Вы.

Ваше письмо так резко отличается от всего, что пишут обычно нам, так много выдаёт ума, совести, благородства и порядочности, что мне светло стало от него, и, хотя я понимала, что совершаю подлость, я не могла его не дочитать… Через два дня дала почитать Александру Глебовичу. По-моему, письмо произвело сильное впечатление и на него. Он сказал: «Надо бы ответить». Но ему сейчас не до писем. Совсем. Слишком много работы, такой, которая поглощает все мысли, все силы, всё время, а на такое письмо, как Ваше, просто так не ответишь… Простите его! Поверьте, он умеет уважать таких людей, как Вы, Олеся, и именно поэтому не будет писать Вам абы что. Я попросила разрешения написать Вам от своего имени, и он разрешил.

Зачем мне это нужно? Затем, что я благодарна Вам за то, что Вы поняли Александра Глебовича и поддержали его сейчас, в такое адски трудное время, среди моря травли и опасностей. Нет, не думайте, среди сотен писем, которые мы получаем, поддержки гораздо больше, чем брани. Но это письма, как правило, слепые, просто обожающие, хорошие, конечно, только не от ума, а от порыва, от той же стихийной веры в кумира, которая возносит, увы, и Ельциных… Вы – другое дело, Вы прошли свой Крестный путь, и он привёл Вас к нашей общей Голгофе, имя которой Совесть.

Вы правильно поняли, в чём суть Невзорова. Он честен. И, не бойтесь, никогда он не сломается, что бы ни случилось. Я говорю так уверенно, потому что имею честь и счастье работать вместе с ним, то есть, сражаться почти бок о бок. «Почти» - потому что наравне с ним быть нельзя, он Командор. Я так и зову его Командором, - ему нравится. Могу добавить, что при всей своей огромной силе, он добрый, - самый добрый человек среди всех, кого я знаю. Недавно мы были в детской больнице, где дети умирают от рака. Вышел Александр Глебович из палаты, прислонился к стене и сказать ничего не может, - в глазах слёзы… А ведь ходит вплотную к смерти, да и видит её каждый день.

Олеся, я вижу, Вам трудно и одиноко. Но вы не одна. Вы же «наша», Вы с нами, а значит, и мы с Вами. И как-то верится мне, что боль и тоску Вы сумеете преодолеть, и будет светлой Ваша такая трудная сейчас жизнь. Я так уверена в этом, потому что сама пережила годы смутные и тяжкие, потому что знаю, чего это стоит, потому что мне сорок лет, и мне смешно слышать, то с возрастом проходят желания и кончаются радости. Я радуюсь, желаю, люблю, ненавижу, надеюсь и мечтаю не меньше, а больше, чем двадцать лет назад, хотя стольких трудностей и тревог, сколько на мне сейчас, не было за всю мою жизнь. Господь испытывает тех, кому много даёт…

Если хотите, Олеся, напишите мне.

Но, пожалуйста, пишите иногда и нашему Командору. Ей-богу, это огромная поддержка, - такие вот письма. Он всё поймёт правильно, честное слово. Я не вскрою больше Ваших писем, я запомню почерк и буду отдавать их, - если напишите, конечно, - прямому адресату.

И не думайте обо мне дурно, - я не из любопытства предлагаю Вам общение, а от огромной симпатии и благодарности за Ваше отношение к Александру Глебовичу.

Дай Бог Вам сил!

До свидания!»

Вообще-то, Олеська всегда была девочкой довольно сдержанной. С годами она привыкла скрывать любые свои чувства: и боль, и радость, - и переживать их глубоко в душе. Но, читая это письмо, она буквально рыдала от счастья, даже и не пытаясь сдерживаться. Она была преисполнена неземной благодарности к этой прекрасной благородной женщине и больше не чувствовала себя ни одинокой, ни лишней в этом мире.

Разве могла она тогда знать, что, спустя всего два года, проклянёт её?..

Но, увы, - Олеська не была ясновидящей и не могла предсказать своё будущее. И поэтому она прыгала по квартире, прижимая заветное письмо к сердцу, и благодарила Господа Бога и судьбу за то, что они, наконец-то, смилостивились над ней и преподнесли ей такой бесценный подарок.

Олеська написала ей ответ в тот же самый день. На двух тетрадных страницах она буквально рассыпалась в благодарностях, а также выплеснула все свои чувства, которые до сих пор пыталась скрывать даже от самой себя. Разумеется, это было глупо и наивно. Но многие ли девочки в неполные четырнадцать лет на самом деле отличаются особым умом и мудростью?..

С этим вторым письмом произошёл весьма неприятный инцидент, который слегка расстроил Олеську и немного выбил её из привычной колеи.

Она запечатала конверт и спрятала его на книжной полке, на которую обычно никто, кроме неё, никогда не заглядывал. Это был её привычный тайник, и до сих пор проколов никогда не бывало. И надо же было такому случиться, - прямо по закону подлости, - что как раз в этот день мама вдруг самолично решила вытереть на этой полке пыль и случайно его обнаружила. Причём, Олеська вошла в комнату в тот самый момент, когда мама с любопытством взяла письмо в руку, явно, намереваясь прочитать адрес и узнать, кому это пишет её дочь. Но сделать этого она так и не успела, потому что Олеська, забыв про всё, тут же подскочила к ней и выхватила письмо у неё из рук.

Мама была настолько удивлена, что даже забыла наказать её за столь безобразное поведение.

- Кому это ты пишешь? – полюбопытствовала она.

Никакой личной жизни у Олеськи никогда не было. И она даже и не подозревала о том, что имеет на неё право. Поэтому ей даже и в голову не пришло, что её переписка – это, в принципе, только её личное дело, и она вовсе даже и не обязана тотчас же докладывать о ней своей маме. Такого варианта не существовало даже в её подсознании. Мама нашла письмо; мама задала вопрос; и Олеське даже и в голову не пришло, что она может совсем не ответить на него или же ответить как-то иначе, не выдав правду. Но, в то же время, рассказать маме всё, как есть, она пока ещё была не готова…

Путаясь в словах и запинаясь, Олеська начала плести какую-то ерунду о том, что это она просто так играет: пишет письма Невзорову, но, естественно, не отправляет их, потому что не знает адреса. Её мама была в курсе того, что дочери нравится этот телеведущий, - разве же могла Олеська только помыслить о том, чтобы скрыть от неё хоть какие-то свои чувства или эмоции?.. Поэтому мама не слишком сильно удивилась. Правда, Олеськино объяснение выглядело совершенно неправдоподобным даже на её собственный взгляд, и на месте своей мамы она никогда не поверила бы в него, но в тот момент она была настолько напугана и смущена, что просто не сумела сразу придумать более реалистичную версию.

Олеське не было известно, поверила ли мама в это её невероятное объяснение, но больше допрашивать она её на этот раз не стала. И Олеська успокоилась. В принципе, на самом деле она вовсе даже и не собиралась скрывать от мамы свою переписку со Ириной Александровной, и, вне всякого сомнения, хотела со временем рассказать о ней, но только попозже. А сейчас она просто ещё не была готова хоть кому бы то ни было доверить эту свою самую сокровенную тайну.

А мама, как ни странно, очевидно, действительно поверила в это её глупейшее неправдоподобное объяснение, потому что до сих пор Олеська всегда говорила ей только правду. Но, тем не менее, поведение дочери показалось ей настолько нелепым, что, несколько дней спустя, когда к ним в гости пришли бабушка Аля и Эля, она, - случайно или же преднамеренно, - проговорилась о найденном письме.

В тот злополучный миг они все вместе вчетвером находились на кухне. Их разговор как-то невзначай зашёл о телевидении и о том, кто какие передачи смотрит. И тут мама обронила, словно между прочим:

- А нашей Олесе «600 секунд» нравятся! Она даже письма Невзорову пишет, - правда, не отправляет их!

Бабушка и Эля рассмеялись над такой нелепостью, но рассмеялись, как Олеська даже тогда, в своём совершенно растерянном после маминых слов состоянии сумела уловить, как-то по-доброму. В этом их смехе не было ничего обидного, - скорее, наоборот, доброжелательность и поддержка. Тогда как предшествующие слова мамы прозвучали не слишком доброжелательно, - она словно хотела подчеркнуть глупость и странность своей дочери. И именно это и смутило Олеську до глубины души и заставило на какое-то мгновение потерять контроль над собой.

Бабушка Аля и Эля стали рассуждать между собой о том, что Невзоров действительно очень даже интересный и привлекательный мужчина, и сказали, что Олеське всё-таки стоит отправить ему написанное письмо…

Что произошло в её голове в тот момент, - она даже и сама не могла потом толком этого объяснить. Это было просто какое-то короткое замыкание. Но мамина неосторожная фраза показалась Олеське таким жутким предательством по отношению к ней, а смешки родственниц, хоть и незлые, вонзились прямо в сердце отравленными шипами. Перед глазами как-то всё засверкало, и Олеся вдруг осознала, что в данный момент для неё важнее всего – это избежать насмешек и хоть как-то заткнуть рот своим собеседницам, чтобы они подавились от удивления и осознания того, что она вовсе не такая дура, какой случайно – или намеренно – представила её собственная мать. И она, ни секунды не раздумывая, выпалила на одном дыхании:

- А вот и нет! На самом деле я отправила ему письмо!

- Ну, теперь жди, когда придёт ответ! – рассмеялась бабушка.

- А он уже пришёл! – заявила Олеся, наслаждаясь мгновенно наступившей на кухне тишиной.

Все трое: и мама, и бабушка, и Эля, - так и застыли на месте с открытыми от изумления ртами. Но Олеська лишь на секунду ощутила радость по поводу того, что ей удалось ввести их в такой ступор. Уже в следующее мгновение она миллион раз пожалела о том, что выдала свою грандиозную тайну при посторонних.

Да, не так она собиралась рассказать обо всём своей маме! Совсем не так! К сожалению, бабушка Аля и Эля были последними людьми в этом мире, которым Олеська могла бы добровольно признаться в чём-то подобном. Между ними никогда не существовало особо доверительных отношений, да и любви она к ним давно уже не испытывала. Кроме того, она вообще не была пока ещё готова к каким бы то ни было откровенным признаниям. Но как-то так уж получилось, почти что само собой, и вернуть теперь назад так некстати вырвавшиеся слова было попросту невозможно.

После всей этой сцены Олеська просто физически ощущала мамину обиду на себя, хотя вслух об этом не было сказано ни слова. Но у неё была достаточно хорошо развита интуиция, а кроме того, она просто прекрасно знала свою маму, привыкшую за все эти годы осознавать, что у дочери нет и не может быть от неё никаких тайн. И так некстати вырвавшееся у Олеськи признание, наглядно доказывающее, что на самом деле у неё всё-таки есть свои секреты, оскорбило маму до глубины души.

Правда, потом, через несколько дней, после того, как Олеся подробно ей обо всём рассказала, мама смягчилась и всё-таки простила её. Но при этом Олеська так никогда и не избавилась от некоторого смущения, которое продолжала испытывать каждый раз, когда разговор заходил об Ирине Александровне или о самом Невзорове. Мама никогда не сказала о них ни одного плохого слова. Но что-то в её поведении, выражении лица, жестах наглядно доказывало, что она совершенно не в восторге от новых друзей своей дочери и не слишком рада тому, что Олеська с ними общается… И Олеся, прекрасно понимая всё это, всегда чувствовала какую-то собственную уязвимость… Словно мама нащупала у неё больное место и, хотя пока и не нажимала на него, но в любой момент могла бы это сделать. И Олеська смертельно боялась этого…

Хотя, если уж судить объективно, то в данном конкретном случае её мама была как раз не права. Привыкнув с самого раннего детства быть в курсе всех событий, происходящих с её дочерью, она так и не сумела уловить тот момент, когда та из девочки превратилась в девушку. Олеся повзрослела; у неё появились новые впечатления, чувства, эмоции, которые зачастую были слишком личного характера, чтобы с кем-либо ими делиться, - даже если речь шла о любимой маме. Любой человек рано или поздно проходит через это. И подростку, носящему в своём сердце немало тайн, делающих его особенно уязвимым в глазах окружающих, не так-то просто признаться в них даже самому близкому человеку. Так и Олеська, к сожалению, с течением времени стала осознавать, что навязчивое мамино внимание начинает понемногу раздражать её, а не радовать, как раньше.

Но мама, хоть и руководствуясь, возможно, лучшими побуждениями, иногда слишком уж беспардонно вмешивалась в её личную жизнь. Её требования всегда были чересчур категоричными, взгляды на жизнь зачастую слишком сильно отличались от тех, которые проповедовала сама Олеська, и у неё уже тогда, в том возрасте, появилось ощущение, словно она задыхается под тем стеклянным колпаком, который набросила на неё судьба. Временами ей даже небезосновательно казалось, что даже сама её душа ей не принадлежит, потому что мама стремилась руководить каждой её мыслью, каждым словом, каждым ощущением. Она требовала от неё слишком многого и чересчур часто упрекала её за то, что она не соответствует этим её, надо заметить, весьма завышенным требованиям. Олеська даже дышать боялась при маме… потому что всегда оказывалось, что она делает это неправильно и без разрешения… Но и не делать этого было попросту невозможно…

В её мятежной душе ещё с самых ранних лет прочно обосновалось огромное чувство вины перед мамой, - за то, что она уродилась совсем не такой, какой та, несомненно, видела её в своих фантазиях. И каждый своим поступком, каждым жестом, каждым словом Олеська только ещё больше разочаровывала свою маму. И всё сильнее осознавала, насколько она неудачная и дефективная…

При этом Олеська искренне полагала, что мама всегда поддерживает её, что бы с ней ни случилось. И это действительно было так. Но при этом её мама была страшно требовательной и просто болезненно ревнивой. Стоило только Олеське положительно отозваться о ком бы то ни было, мама вслух соглашалась с ней, но тут же находила у приглянувшегося дочери субъекта, - не зависимо от того, был ли это человек, животное или даже всего-навсего растение, - кучу самых разнообразных жутких недостатков. Причём, поначалу в Олеськиных глазах все эти недостатки вовсе даже и не представлялись такими вопиющими, но у мамы была удивительная манера, словно между делом, снова и снова возвращаться к этому вопросу и сосредотачивать на нём своё внимание. Она била и била по больному месту, пока Олеська, наконец, не осознавала до конца всё то, что пыталась донести до неё мама, и не разочаровывалась в предмете своей привязанности. Вот только тогда мама, наконец, успокаивалась и на какое-то время оставляла её в покое… Пока ей не покажется, что на горизонте появился какой-то новый нежелательный неопознанный элемент, который снова отбивает у неё внимание дочери… И она переключалась на него… чтобы избавиться от любого тлетворного влияния раз и навсегда.

Наверное, мама делала всё это не со зла. По крайней мере, Олеське всегда очень хотелось бы верить в это. Скорее всего, она даже и не осознавала тогда истинного смысла своих поступков. Просто её любовь к дочери, - а Олеське всё-таки безумно хотелось думать, что это действительно было любовью, а не чем-то другим, - была слишком собственнической. Она почему-то даже и мысли не могла допустить о том, что у дочери могут быть ещё какие-то другие интересы, кроме тех, которые она сама всецело одобряла и поддерживала. Наверное, подсознательно она просто всегда боялась потерять контроль над ней. И именно поэтому старательно пыталась превратить её в забитое безвольное существо, держащееся за мамочкину юбку и не смеющее самостоятельно даже вздохнуть без разрешения…

Да, вне всякого сомнения, мама руководствовалась благими побуждениями, и Олеська, в конечном итоге, всегда впоследствии соглашалась с ней. Но раньше она была ещё попросту маленькой, и вопросы, по которым у них с мамой возникали такие вот своеобразные прения, были для неё не слишком принципиальными. Сейчас же всё было совершенно иначе. А мама, к сожалению, была просто не в силах этого понять. Ей не нравился Невзоров; её откровенно раздражала его дурацкая, на её взгляд, передача; а уж в Ирине Александровне она изначально увидела нечто странное и не совсем путное, но явно представляющее для неё потенциальную опасность, поскольку эта женщина, вроде как, понимала Олеську и даже смела поддерживать её нелепые чаянья. И мама объявила всем этим нелепостям самую настоящую войну.

Нет, вслух она никогда не говорила ничего плохого ни про самого Невзорова, ни про его чересчур экзальтированною сотрудницу. Но уже в самом её тоне Олеся явно слышала довольно грубую насмешку над ними. И ей было до слёз обидно осознавать это. Ведь Олеська-то искренне полагала, что, даже если мама не может понять её и разделить её убеждения, то она обязана хотя бы воспринимать их, как нечто должное, а не смеяться над ними и уж, тем более, не издеваться. Ведь она наивно и откровенно делилась с ней своими самыми сокровенными переживаниями и в ответ ожидала понимания и поддержки, а получалось, что она только осложняла всем этим себе жизнь ещё больше. Мамины неосторожные высказывания больно ранили её, но она никогда не смела признаться ей в этом; напротив, она изо всех сил пыталась скрывать свои чувства, чтобы она не догадалась о них, - из страха обидеть свою любимую маму. Именно по этой причине Олеська со временем начала всё больше и больше замыкаться в себе. Но мама не желала понимать этого. Она, наверное, искренне полагала, что, как только развеется дурное влияние «этих странных людей», Олеська снова станет прежней, маленькой и послушной. Они опять будут близки так же, как и раньше, и у неё больше не будет никаких секретов от любимой мамочки.

Получался просто какой-то нелепый замкнутый круг. Упорная мама изо всех сил старалась держать под контролем все части жизни своей упрямой рано повзрослевшей дочери, а Олеська, уже почувствовавшая лёгкое дуновение свободы, просто задыхалась под этим ярмом. Но при этом она была воспитана столь сурово, что ни словом, ни жестом не смела даже намекнуть маме на это. И молча терпела, терпела, терпела, - на протяжении многих-многих лет. Она мечтала о свободе; она буквально грезила о ней, и мысли об этом не давали ей спать по ночам, - но она никогда не смела прямо сказать об этом маме из опасения её обидеть. А мама, видимо, интуитивно ощущая подсознательное стремление дочери вырваться на свободу, - то есть, попросту стать взрослой, - всё больше и больше давила на неё и на её и без того развитое чувство вины, постоянно по поводу и без повода заявляя ей, что своим упрямством и непослушанием она причиняет ей боль…

При этом – в общем и целом – внешне их отношения ничуть не изменились и не ухудшились. А Олеська, совершенно искренне считая себя очень плохой, по-прежнему старалась прилагать все усилия для того, чтобы угодить своей маме. Но это, к сожалению, было бы возможно только в случае полной и безоговорочной капитуляции и признания всех своих ошибок. Такое действительно имело место в недалёком прошлом. Но, повзрослев, Олеська уже научилась дорожить своими идеалами и привязанностями и не могла отказаться от них, даже в угоду своей безумно любимой маме…

Это было началом трудного противостояния, не имеющего конца. И, как покажет будущее, ничем хорошим это просто не могло закончиться.

https://rutube.ru/video/6cff0419b1d0e2bce18f4981912034b8/