Чертовщина в Выселках

Пролог
Всё началось с пожелтевшей тетради в кожаном переплёте, которую я нашёл в потайном ящике дедовского секретера. Мой дед, успешный советский оценщик и подпольный торговец антиквариатом, никогда не говорил о своём прошлом, но оставил после себя карту. Ходили слухи среди соседей, что был мой дед ещё и чернокнижником, да только доказательств тому никаких не существовало. Я всегда был уверен, что так они говорили из-за своего невежества.

Так вот, на той карте среди глухих болот Тверской области, где за сто километров нет ни одной живой души, стоял крестик и карандашная надпись: «Выселки. Скарб Макарихи. Не трогать».

Кто такая Макариха, почему дед написал – не трогать ее скарб, я особенно не раздумывал. Но помня осторожность и расчетливость деда, догадывался, что старый хитрец скорее всего, оставил самое интересное на потом, решил дождаться пока Выселки вымрут полностью, ведь всё к тому и шло, а оставшийся в домах антиквариат поднялся бы в цене еще больше.

Скажу о себе, чтобы было понятнее - В тридцать два года я умудрился погрязнуть в долгах. Коллекторы звонили каждый день, бизнес прогорел, и мысль о старинном кладе — екатерининском золоте или дореволюционных червонцах — стала моей навязчивой идеей. Я заложил последнюю семейную ценность, купил подержанный внедорожник, хороший металлоискатель, мощный фонарь и отправился в путь, воодушевленный большим количеством видео на ютуб, где доморощенные кладоискатели находят золото и ценности практически в любом старом сарае.

Я думал, что готов ко всему. Но, как оказалось, к Выселкам подготовиться было нельзя.
Часть первая: Мёртвая тишина
Дорога кончилась километрах в десяти от нужной точки. Дальше шла старая тракторная колея, намертво заросшая папоротником и болотным мхом. Мне пришлось идти пешком, таща на себе тяжёлый рюкзак.

Сентябрьский вечер угасал стремительно. Небо налилось свинцовой синевой, и вместе с темнотой пришёл холод — неестественный, пробирающий до костей. Около девяти вечера лес резко расступился, и я вышел на край деревни.

Выселки не выглядели просто заброшенными. Они выглядели казнёнными.

Два десятка изб выстроились вдоль единственной улицы. Стены из огромных, почерневших от времени брёвен перекосились. Окна без стёкол зияли чёрными глазницами. Но самым жутким была тишина. Здесь не пели птицы, не шумел ветер в кронах, даже комары, одолевавшие меня в лесу, исчезли. Воздух пах гнилой водой, прелой травой и чем-то сладковатым, тошнотворным — так пахнет разрытая могила. Я никогда не видел разрытых могил, если честно, но почему то пришло в голову именно такое сравнение.

Я включил фонарь. Луч выхватил из темноты покосившийся колодец-журавль и старую церковь на холме, чья крыша давно провалилась внутрь. Металлоискатель в моей руке молчал.

Я решил устроиться на ночлег в самой крепкой на вид избе на окраине. Войдя в сени, я посветил фонарём под ноги. Пол был засыпан сухими листьями и... птичьими костями. Сотни мелких скелетов. Зачем птицам прилетать сюда умирать?

Разведя небольшой костёр прямо на земляном полу полуразрушенной печи, я достал дедовскую карту. Пятно предполагаемого клада было отмечено аккурат за околицей, у старого раскидистого дуба. На часах было 23:45. Я решил не ждать утра. Жадность и адреналин гнали меня вперёд.

Часть вторая: Находка
Дуб я нашёл быстро — огромное, полумёртвое дерево, чьи корявые ветви в темноте походили на узловатые пальцы, тянущиеся к небу. Я включил металлоискатель и начал водить катушкой над землёй.

Минут двадцать прибор издавал лишь тихий фоновый гул. Я уже проклял деда и свою глупость, как вдруг наушники буквально взорвались пронзительным, чистым цветным сигналом. Вэдэи  замер на отметке 92. Серебро. Крупное серебро или золото.

Сердце заколотилось в горле. Я схватил лопату и начал яростно вгрызаться в податливую, влажную землю. Корни дерева мешали, цеплялись за лезвие, словно не хотели отдавать добычу. На глубине около трёх штыков лопата с глухим стуком упёрлась во что-то твёрдое.

Это был кованый сундучок, обтянутый полусгнившей кожей. Я вытащил его на поверхность. Замок проржавел, и после одного удара обухом лопаты он разлетелся.

Я затаил дыхание. Внутри, тускло поблёскивая в свете диодного фонаря, лежали массивные золотые гривны, тяжёлые царские рубли, золотые кресты, усыпанные мутными камнями, и странные, чернёные пластины с непонятными символами. Но поверх этого богатства лежала сушёная человеческая кисть. Отрезанная по запястье, с длинными, загнутыми, как у хищной птицы, ногтями, выкрашенными в чёрный цвет. На одном из сморщенных пальцев блестел массивный перстень с кроваво-красным рубином.

Я брезгливо скинул кисть веткой и заворожённо запустил руки в монеты. Холодный металл приятно обжигал пальцы. Я был богат. Миллионер. Все проблемы решены!

И в этот момент тишину разорвал звук.

Из глубины заброшенной деревни раздался протяжный, скрипучий, утробный вздох. Так вздыхает тяжелобольной человек перед смертью. А затем послышался топот. Десятки босых ног бежали по твёрдой, иссушенной земле деревенской улицы. И они бежали ко мне.

Часть третья: Хозяева Выселок
Я бросил сундук в рюкзак, застегнул его и бросился к избе, где оставил свои вещи. Страх был таким первобытным, что колени подкашивались. Я заскочил в дом, захлопнул дубовую дверь и накинул тяжёлый железный засов, который чудом уцелел. Меня трясло от страха, как осиновый лист на ветру.

В окно я увидел, как на улицу Выселок выползает туман. Клочковатый, жёлто-серый, он двигался против ветра. И из этого тумана начали материализовываться они.

Это были бывшие жители деревни. Присмотревшись, я понял, что это Мертвецы. Но они не были скелетами. Магия этого места законсервировала их тела в каком-то кошмарном промежуточном состоянии.

Из тумана вышел мужчина в изорванной крестьянской рубахе. Его кожа имела трупный, сине-зелёный оттенок и лоснилась от могильной влаги. Лицо наполовину сгнило: сквозь провалившуюся левую щеку были видны жёлтые зубы и обнажённая челюстная кость. Но самым страшным были его глаза. Точнее, их отсутствие. Глазные яблоки высохли и превратились в сморщенные чёрные горошины, катающиеся в пустых глазницах. Он двигался дёргано, судорожно, словно марионетка, которую неумелый кукловод резко дёргал за ниточки.

За ним шли другие. Женщина в полусгнившем сарафане. Её волосы выпадали клочьями, обнажая покрытый трупными пятнами череп. Живот её был неестественно вздут, а из прорех в ткани сыпалась жирная, чёрная земля, перемешанная с белыми могильными червями. Они облепили избу.
Вспоминая это всё, я не понимаю, как я не лишился рассудка. Но, похоже, мозг человека в подобные моменты включает какую – то защитную реакцию, чтобы просто не перегореть.
Люди, которые встречались в своей жизни со сверхъестественным ужасом, понимают, о чём я.

Так вот, они не стучали. Они скреблись. Ногтями, костями, зубами по брёвнам. И этот звук — скрежет сотен мёртвых пальцев — проникал в самую глубину сознания.

— Отда-а-ай... — раздался хриплый, булькающий шёпот из-за двери. Из горла мертвеца вместе с воздухом вырывался гнилостный хрип. — Отдай хозяйское...

Вдруг мертвецы замолчали и расступились. Панический ужас, который я испытывал до этого, показался мне детской забавой по сравнению с тем, что вошло в круг света от моего фонаря через разбитое окно.

Часть четвертая: Макариха
Она шла медленно. Та самая, о которой предупреждал дед. Макариха. Теперь то я понял, что она колдунья. Эх, дед, вот подставил, так подставил! Неужели нельзя было так и написать – колдуньи Макарихи!

Её внешность была воплощением абсолютного, древнего зла. Ростом она была под два метра, неестественно худая, со сгорбленной, уродливой спиной. На ней были лохмотья, некогда бывшие богатым парчовым платьем, теперь превратившиеся в саван, покрытый плесенью и гнилью.

Её лицо... это был кошмар, который останется со мной до конца моих дней. Кожа, похожая на старый, потрескавшийся пергамент, туго обтягивала череп. Губы отсутствовали вовсе — они сгнили или были срезаны, обнажая длинные, острые, как у крысы, зубы, покрытые чёрным налётом. Нос провалился, превратив лицо в подобие уродливой маски смерти.

Но живыми на этом лице были глаза. Огромные, мутно-жёлтые, с вертикальными кошачьими зрачками. В них горел нечеловеческий, злобный интеллект. Из её ушей и ноздрей выползали жирные навозные мухи.

Её руки были невероятно длинными, суставы пальцев вывернуты под неестественными углами. Ногти — те самые, чёрные, что я видел на отрезанной кисти (теперь я понял, что у неё не хватало правой руки) — были длиной с хороший нож.

Колдунья остановилась перед окном. Её жёлтые глаза уставились прямо на меня. Она открыла безгубый рот, и оттуда хлынул поток ледяного, смердящего воздуха, который мгновенно потушил мой костёр.

— Ты взял моё, червь, — её голос не был человеческим. Это был скрежет трущихся друг о друга могильных плит, переходящий в ультразвуковой свист, от которого у меня из ушей потекла кровь. — Твой дед украл мою руку, чтобы сдержать моё колдовство. Но ты принёс золото обратно. И себя принёс.

Она подняла левую руку, и пространство вокруг избы начало меняться.

Часть пятая: Заклятие крови и золота
Я почувствовал, как золото в моём рюкзаке за спиной внезапно раскалилось. Оно жгло мне спину через плотную ткань. Я закричал от боли, сбросил рюкзак, но было поздно.

Монеты внутри него зазвенели. Из щелей рюкзака начал сочиться густой, багровый свет. Это была магия крови — древнее ведьминское колдовство. Клад был приманкой и одновременно источником её силы. Макариха не могла сама забрать его из-за дедовского заклятия, но я, его потомок по крови (ведь дед держал руку ведьмы!), разрушил защиту, прикоснувшись к монетам.

Мертвецы снаружи начали ломать стены. Брёвна, стоявшие веками, трещали под их гнилыми пальцами, которые обрели неестественную силу. Внутрь избы потянулись синие, разлагающиеся руки. Одна из них ухватила меня за лодыжку.

Кожа мертвеца была липкой и ледяной. Я закричал, отбиваясь лопатой. Раздался хруст — я перебил ему предплечье, из которого вместо крови потекла густая чёрная жижа, но мертвец даже не заметил этого, продолжая тянуть меня к окну.
Макариха протянула свою единственную руку вперёд. Её пальцы начали удлиняться, превращаясь в чёрные тени, которые поползли по полу избы, стремясь добраться до моего рюкзака и до моего горла.

— Твоя кровь оросит эту землю, — шептала она, и её жёлтые зрачки расширились, заполняя всё глазное яблоко. — Ты станешь одним из них. Будешь вечно охранять моё золото.

Времени не было. Логика отключилась, остался только животный инстинкт выживания. Я понял: если я не отдам клад, они разорвут меня на части. Но просто отдать золото ведьме — значило обречь весь мир на то зло, что она собиралась выпустить.

Я выхватил из кармана охотничьи спички и зажигалку. Рядом стояла моя канистра с бензином для генератора, которую я предусмотрительно притащил с собой.

— Подавись, сука! — заорал я, пинком опрокидывая канистру прямо на рюкзак с золотом, и чиркнул спичкой.

Бензин вспыхнул мгновенно. Пламя взметнулось до потолка. Из рюкзака раздался нечеловеческий, пронзительный визг — это плавилось ведьмовское золото, активируя скрытые на пластинах проклятия.

Макариха страшно, оглушительно завыла. Огонь, подпитанный магией, перекинулся на её теневые пальцы. Она отпрянула от окна, её пергаментное лицо перекосилось от ярости и боли. Мертвецы на мгновение ослабили хватку, объятые паникой перед очищающим пламенем.

Это пламя и спасло мне жизнь. Вспыхнувшая изба заставила нежить отступить. Я выбил хлипкое заднее окно и вывалился в крапиву, раздирая лицо и руки.

Я бежал через болото, не разбирая дороги, бросив всё: машину, приборы, деньги. Назад, к цивилизации. Мне казалось, что за спиной я постоянно слышу шлёпанье босых гнилых ног и шёпот безгубого рта, но я не оборачивался.

Я выбрался к трассе только к полудню следующего дня, истощённый, искусанный, с седыми висками.

...Прошло три года. Коллекторы отступили — я объявил себя банкротом, выплачиваю копейки и живу в крошечной съёмной комнате. Но деньги меня больше не волнуют.

Каждую ночь, стоит мне закрыть глаза, я вижу Выселки. Я вижу, как среди обгоревших руин стоит двухметровая ведьма без носа и губ. В её левой руке — расплавленный кусок золота, а вместо правой руки у неё теперь растёт новая кисть.

Свежая. Человеческая. Моя кисть.

Потому что на моём правом запястье с той самой ночи медленно, сантиметр за сантиметром, чернеет и отмирает кожа. И я знаю: когда проклятие доберётся до локтя, мне придётся вернуться в Выселки. Они ждут меня.

Чернота доползла до локтя ровно через два года и два месяца после той кошмарной ночи. Последнюю неделю моя правая рука уже не принадлежала мне. Пальцы скрючились, превратившись в жёсткие уродливые когти, а ногти потемнели и стали слоистыми, как старый рог. Самое страшное было в том, что я перестал чувствовать тепло и холод, но по ночам рука начинала жить своей жизнью — она судорожно скребла по стене у кровати, выцарапывая на обоях один и тот же рваный, ломаный знак, который я видел на чернёных пластинах в сундуке.

Я понял: время пришло. Если я не вернусь сам, эта тварь заберёт мой разум, и я доползу до Выселок на коленях, потеряв остатки человеческого разума.

На этот раз я не брал металлоискатель. Мой рюкзак был набит совсем другими вещами: тремя канистрами чистого керосина, армейскими сигнальными ракетами, старым охотничьим ружьём 12-калибра, доставшимся от отца, и патронами, которые я лично залил расплавленным серебром из дедовских ложек. Я не знал, сработает ли серебро против магии Макарихи, но это давало мне хотя бы иллюзию контроля.

Часть шестая: Возвращение к пепелищу
Второй раз идти к Выселкам было в сто крат тяжелее. Лес словно помнил меня. Деревья смыкались плотнее, корни цеплялись за сапоги, а болотная жижа чавкала под ногами, выдыхая ядовитые газы. Моя мёртвая правая рука вела меня как компас — её тянуло вперёд, к центру гнили, с такой силой, что плечо выворачивало от боли.

Я вышел к околице на закате. Небо было цвета запекшейся крови. Деревня изменилась. Изба, в которой я отсиживался в прошлый раз, превратилась в обугленный скелет. Черные головёшки торчали из земли, как гнилые зубы. Но что поразило меня больше всего — на месте пожарища не росло ни единой травинки. Земля там стала серой, похожей на пепел из крематория. И они уже ждали меня.

Они не прятались. Мертвецы сидели на завалинках покосившихся изб, стояли у пустых оконных проёмов, просто лежали в дорожной пыли. Их стало больше. К прежним жителям добавились новые тела — судя по остаткам камуфляжа и современным курткам, это были случайные грибники или такие же, как я, искатели лёгкой наживы, зашедшие слишком далеко.

Прямо у дороги стоял труп молодого парня в фирменной куртке «Red Bull». Его лицо было наполовину объедено личинками, из разорванного горла торчала сухая трава, а нижняя челюсть свисала на кусках подсохших сухожилий. Когда я прошёл мимо, его мутные, подёрнутые белёсой плёнкой глаза медленно повернулись вслед за мной. Он издал сухой, трескучий звук, похожий на щелканье сучьев — мертвецы приветствовали своего нового брата.

Моя рука задергалась в бешеном припадке. Кожа на ней лопалась, и из трещин не шла кровь — оттуда сыпалась сухая серая труха. Она звала свою хозяйку.

Часть седьмая: Чёрная церковь
Я шёл к холму, где возвышался остов старой церкви. Именно туда вела меня тяга проклятия. Именно там, под обрушившимся куполом, концентрировался весь мрак этого места.
Внутри церкви царил полумрак, густо замешанный на запахе воска, тлена и ладана. Алтарь был осквернен: вместо икон на стенах были выцарапаны те самые знаки, а на самом алтарном камне лежало то, ради чего я пришёл.
Там, в колыбели из человеческих костей, покоился слиток. Тяжёлый, уродливый кусок сплавленного золота и ведьминских пластин, который я поджёг три года назад. Он больше не сиял багровым светом — он дышал. Металл медленно вздымался и опускался, словно внутри него билось огромное, жирное сердце.
— Пришёл... — раздался шёпот со всех сторон одновременно.
Из-за алтаря, плавно, словно не касаясь ногами усыпанного битым кирпичом пола, выплыла Макариха.

Она стала ещё страшнее. Огонь три года назад опалил её пергаментную кожу, и теперь левая половина её лица представляла собой обнажённую кость черепа, обугленную и чёрную. Её жёлтый кошачий глаз яростно горел в левой глазнице.

Но ужаснее всего была её правая рука. Она выросла. Из её плеча торчала бледная, молодая, совершенно человеческая рука, которая выглядела точной копией моей — со всеми шрамами и линиями жизни. На этой новой руке уже красовался рубиновый перстень, который буквально врос в живую плоть.

— Ты опоздал, внук вора, — проскрипела ведьма, обнажая свои длинные крысиные зубы. — Проклятие крови завершено. Твоё тело отдало мне плоть, а теперь отдаст и душу. Золото хочет пить.

Моя правая рука резко взметнулась вверх, нацелив пальцы-когти мне же в горло. Я потерял над ней контроль полностью. Тварь заставляла меня покончить с собой у алтаря, чтобы моя кровь омыла дышащий золотой слиток.

Часть восьмая: Серебряный салют
Стиснув зубы до хруста, я левой рукой — единственной, что ещё подчинялась мне — рванул ремень ружья. Направить ствол на ведьму я не мог: моя собственная правая рука перехватила дуло, уводя его в сторону с нечеловеческой силой.
— Хрен тебе, бабка! — прорычал я и нажал на спусковой крючок, целясь не в неё, а в алтарь. Грохот выстрела в замкнутом пространстве церкви показался взрывом бомбы. Серебряная дробь разнесла колыбель из костей и с оглушительным звоном ударила по дышащему золотому слитку.

Ведьма закричала. Это был крик раненого зверя, от которого со стен посыпалась вековая штукатурка. Серебро, вошедшее в контакт с осквернённым золотом, вызвало жуткую реакцию: слиток задергался, из него забил фонтан чёрной, фонтанирующей жижи, которая начала разъедать алтарный камень.
В тот же миг хватка на моём горле ослабла. Моя правая рука безжизненно повисла плетью — магия на мгновение прервалась.
Не теряя ни секунды, я сбросил рюкзак, выхватил канистру с керосином, сорвал крышку и плеснул прямо на визжащую Макариху и бьющийся в агонии слиток. Ведьма бросилась на меня, её новая человеческая рука (моя рука!) потянулась к моему лицу, длинные ногти полоснули меня по щеке, оставляя глубокие, мгновенно онемевшие раны. Я упал навзничь, выхватывая из кармана сигнальную ракетницу.

— Гори в аду вместе со своими миллионами! — крикнул я и выстрелил в упор.
Яркий малиновый огонь сигнальной ракеты вонзился ведьме прямо в грудь. Керосин вспыхнул с глухим хлопком. В одно мгновение Макариха превратилась в огромный, ревущий столб яростного пламени.
Но она не упала. Объятая огнём, она продолжала идти на меня, протягивая горящие когти. Из её лопающегося от жара рта вырывались проклятия на незнакомом, древнем языке. Золотой слиток на алтаре начал плавиться, и вместе с его таянием стены церкви заходили ходуном — вековое заклятие, державшее это место, рушилось.

Часть девятая: Очищение огнём
Я полз к выходу на животе, потому что воздух вверху мгновенно превратился в раскалённый яд. Сзади рушились своды. Тяжёлые кирпичи падали на алтарь, погребая под собой воющую, горящую колдунью и её проклятый скарб. Когда я вывалился из дверей церкви на траву, я увидел, что вся деревня объята паникой.
Мертвецы больше не преследовали меня. Без силы золота и ведьмы они теряли свою противоестественную жизнь.

Я видел, как мужчина в синей рубахе, что встречал меня на въезде, упал на колени. Его плоть на глазах превращалась в серую пыль. Лицо осыпалось, обнажая сухой белый череп, который с глухим стуком покатился по траве. Женщина в сарафане просто растаяла, превратившись в лужу чёрной, зловонной жижи, которую жадно впитала болотная земля. Деревня Выселки умирала во второй раз — теперь окончательно.

Я бежал под уклон холма, а за моей спиной рушилась Чёрная церковь. Купол с грохотом провалился внутрь, подняв к ночному небу сноп искр. В этих искрах мне на секунду показался силуэт огромной, уродливой птицы, которая с криком растворилась в вышине. Я выбрался из болот через двое суток. Без ружья, без вещей, полубезумный от усталости.

Сейчас я сижу в больничной палате. Врачи качают головами и называют это «уникальным случаем гангрены неясной этиологии». Мою правую руку ампутировали по самое плечо. Хирург долго извинялся, говорил, что ткани были полностью мертвы и сухи, как у египетской мумии, и спасти конечность было невозможно. Они не понимают, почему я улыбаюсь.

Мне плевать на потерянную руку. Главное — чернота остановилась. Кожа на плече здоровая, розовая, тёплая. По ночам я больше не слышу шёпота и скрежета. Мои долги... что ж, я найду способ их выплатить. Главное, что я остался человеком.

Иногда, правда, мне снится один и тот же сон. Глухое болото, Тверская область. На месте Выселок теперь лишь ровное, мирное поле, заросшее иван-чаем. Но глубоко под землей, под тоннами обрушившегося кирпича, лежит очень даже не маленький, остывший кусок золота.  И теперь на нём нет магии. Но золото... золото всегда привлекает людей.

И я очень надеюсь, что никто и никогда не придёт туда с металлоискателем.  Почему?  Да потому что я понял, что хочу забрать его сам!
Два года без правой руки превратили мою жизнь в серую, унылую борьбу за выживание. Инвалидность, копеечные пособия, вечный страх перед будущим. Но самым страшным были не долги, которые так и висели надо мной тяжёлым грузом. Самым страшным был зуд.
Плечо, где когда-то была рука, чесалось так, словно под кожей копошились сотни невидимых насекомых. Медикаменты помогали слабо, я перепробовал все что предлагала официальная и не официальная медицина, но тщетно. А по ночам мне снилось золото. Не то уродливое, дышащее ведьминское проклятие, а чистый, первородный блеск расплавленного металла, погребённого под руинами Чёрной церкви. Макариха была мертва, её дух развеялся, мертвецы превратились в прах. Значит, магия ушла. А золото... золото осталось. Очищенное огнём, никому не принадлежащее. Кусок драгоценного металла размером с хорошую тыкву.
Если оно там, — думал я, глядя на свой пустой рукав, — я смогу купить себе лучший протез. Смогу уехать. Смогу жить, а не существовать.
В мае 2026 года, заняв денег на снаряжение у последнего оставшегося у меня друга, который, слава Богу, не бедствовал, я снова отправился в Тверскую область. На этот раз у меня был мощный поисковый магнит, кирка, лом и надувная резиновая лодка. Лодка была нужна: судя по весенним паводкам, болота вокруг Выселок должны были превратиться в сплошные озёра.

Часть десятая: Ловушка на воде
Лес встретил меня неестественной, удушливой майской жарой. Выселки действительно затопило. Там, где раньше шла тракторная колея, теперь стояла тёмная, неподвижная вода, в которой отражались скелеты мёртвых деревьев. Деревня превратилась в архипелаг: из воды торчали лишь крыши самых высоких изб и холм с руинами церкви.
Я накачал лодку, сел в неё и, неуклюже гребя левой рукой с помощью специального крепления для весла, поплыл по затопленной деревенской улице.
Вода была прозрачной, но при этом абсолютно чёрной, как деготь. На глубине нескольких метров я видел затопленные телеги, заборы и... домашнюю утварь. Вокруг царила мёртвая тишина, нарушаемая только шлепками моего весла.
Вдруг лодка резко остановилась, словно наткнулась на корягу. Я попытался погрести назад, но резина натянулась. Что-то держало лодку снизу.
Я наклонился над бортом, вглядываясь в чёрную толщу воды. Сначала я видел только своё отражение. Но затем из глубины, медленно поднимаясь к поверхности, стало вырисовываться чужое лицо.
Это была женщина. Точнее, то, что когда-то ею было. Её кожа имела зеленовато-белый, полупрозрачный оттенок, сквозь который просвечивали тонкие фиолетовые вены. Длинные, похожие на водоросли волосы болотного цвета колыхались в воде, оплетая дно моей лодки. Глаза у неё были огромные, совершенно круглые, без белков и зрачков — сплошные зеркальные омуты, отражающие небо. Но самым жутким был её рот.
Хотя, по-настоящему мне стало страшно, просто дико страшно – когда она улыбнулась.  Я увидел несколько рядов острых, мелких зубов, как у пираньи, а из-под её верхней губы высунулся раздвоенный змеиный язык.
Русалка. Болотница. О них ходили легенды в этих краях — души утопленниц, проклятые ведьмами.
— За золотом плывёшь, однорукий? — раздался в моей голове её голос. Он звучал как журчание ручья, переходящее в шёпот набегающей волны. — Оно не твоё. Оно теперь принадлежит болоту. Ты опоздал. Ты обосрался и сбежал!
Её длинные, перепончатые пальцы с острыми когтями облепили борт лодки. Резина жалобно заскрипела. Ещё секунда — и она проткнёт её, утягивая меня на дно.
Если бы она не сказала, что я обосрался и сбежал, наверное, я не смог бы оправиться от шока. Но её слова меня разозлили. Невероятным усилием воли я приказал себе не стал паниковать, понимая, что чертовщины бояться – золота не видать.
Левой рукой я выхватил из кармана заготовку — массивный кусок каменной соли, смешанной с сухой полынью (старый охотничий рецепт от озёрной нечисти), и с силой швырнул существу прямо в открытые зеркальные глаза.
Вода вокруг русалки буквально вскипела. Болотница издала пронзительный, ультразвуковой визг, от которого заложило уши. Её лицо перекосилось от боли, кожа в местах попадания соли начала покрываться белыми язвами. Она разжала пальцы и камнем пошла на дно, оставляя за собой шлейф мутной зеленоватой слизи.
Лодка освободилась. Яростно гребя, я выскочил на сухой холм Чёрной церкви.
Часть одиннадцатая: Клад под руинами
Церковь лежала в руинах. Обгоревшие брёвна и кирпичи образовали плотный завал на месте алтаря. Однорукому человеку разобрать такую гору было почти невозможно, но у меня не было выбора.
Я работал как одержимый три часа. Лом, привязанный к левой руке ремнём, помогал выворачивать тяжёлые камни. Пот заливал глаза, мозоли лопались, превращаясь в кровавое месиво. Но я копал.

И вот, на глубине около метра, лом ударился обо что-то металлическое. Раскидав остатки углей, я увидел его.
Слиток изменился. От прежней ведьмовской магии не осталось и следа — огонь и серебро очистили его. Теперь это был оплавленный, уродливый, но невероятно массивный кусок чистого, благородного золота весом килограммов под тридцать. На солнце он горел так ярко, что слепило глаза. Миллионы. Здесь были миллионы.
Я с трудом перевалил слиток в брезентовый мешок, обвязал его верёвкой и поволок к лодке. Моё сердце пело. Я победил. Ох, рано я радовался.
Болото не собиралось отпускать свою добычу так просто.
Часть 3: Хозяин Леса
Когда я отплыл от церкви, солнце уже клонилось к закату. И тут началось странное. Туман, который раньше стоял над водой, вдруг начал сгущаться и превращаться в плотную, осязаемую стену. Ветер резко переменился, и вместо запаха тины в нос ударил мощный, удушливый запах медвежьей шерсти, раскопанной берлоги и дикого мёда.
Вода вокруг лодки забурлила. Из неё начали подниматься не мертвецы и не русалки, а корни.
Огромные, узловатые корни вековых деревьев шевелились под водой, как гигантские змеи. Они переплелись, перекрывая мне путь назад к просеке.
Я оказался заперт в кольце из живого леса.
С берега, ломая вековые ели, к воде вышло нечто.
Это был Леший — истинный хозяин этих мест, пробуждённый тем, что я потревожил землю Выселок. Ростом он был с большое дерево. Его тело состояло из переплетённых брёвен, обросших густым зелёным мхом и лишайниками. Вместо волос на голове колыхались ветви папоротника, а вместо пальцев на огромных руках торчали острые сучья. Лица у него не было — лишь огромная, тёмная дуплистая щель посреди древесной головы, в глубине которой, словно угли, горели два багровых глаза.
Он издал трубный, сокрушительный рёв, от которого лодка заходила ходуном. Леший поднял свою гигантскую древесную лапу и обрушил её на воду рядом со мной. Поднялась огромная волна, которая едва не перевернула мою хлипкую посудину.
— Вор... — прогудел лес тысячами голосов. — Земля отдала ведьму, но золото останется в земле!
Я понял, что грести бесполезно. Из этого капкана мне не выбраться. Лодка уже начала заполняться водой от брызг. Золото на дне тянуло её вниз.
Часть 4: Плата за жизнь
Леший занёс вторую лапу, собираясь раздавить меня вместе с лодкой, как надоедливое насекомое. В его багровых глазах-угольях не было злости — только холодная, первобытная воля самой природы, которая избавлялась от чужака.
Я посмотрел на мешок с золотом. На секунду во мне проснулась былая жадность. Столько мучений, потерянная рука, годы нищеты... неужели всё зря?!
Но жить мне хотелось больше.
Я схватил мешок левой рукой, напряг все силы и буквально на адреналине вытолкнул тридцати килограммовый слиток за борт.
— Забирай! — заорал я в безумии. — Забирай своё поганое золото!
Слиток с громким всплеском ушёл под чёрную воду.

В ту же секунду Леший замер. Его поднятая лапа медленно опустилась. Багровые угли в дупле погасли, сменившись мягким, зелёным свечением. Корни, перекрывавшие мне путь, начали стремительно раздвигаться, уходя обратно под воду и освобождая проход к просеке.
Леший медленно повернулся и начал растворяться в тумане, превращаясь в обычные, неподвижные деревья. Вместе с ним ушёл и удушливый запах звериной шкуры. Болото успокоилось.
Эпилог
Я выбрался. На этот раз без единой царапины, если не считать разорванных в кровь мозолей на левой руке.
Сейчас я сижу на железнодорожной станции, жду электричку до Москвы. У меня нет денег, нет золота, и я всё ещё однорукий инвалид. Но, странное дело, когда я уезжал от Выселок, зуд в моём отрезанном плече полностью прекратился. Впервые за два года.
Я понял одну вещь: магия Выселок была не в ведьме и не в мертвецах. Она была в самом этом месте, которое не терпит человеческой жадности. Я вернул долг болоту, и оно отпустило меня, забрав взамен моё проклятие.
Золото Выселок теперь лежит в чёрном болотном озере, возле маленького островка с кривой березой, под охраной русалок и Лешего. И, поверьте мне на слово — пусть оно там и остаётся. Больше я туда не вернусь. По крайней мере, сейчас я думаю именно так. Но… кто знает….