В Малых Концах библиотека

Екатеринбург, как известно, город суровый, волевой и склонный к масштабным экспериментам над человеческой психикой. Но даже в его богатой биографии — от расстрела императора до воцарения Бориса Николаевича — не было страницы более абсурдной, чем нынешняя. Местное начальство, в порыве какой-то почти византийской заботы о нравственности, решило: на три дня, пока в городе будет бурлить конгресс библиотекарей, ввести режим абсолютной, звенящей трезвости. Видимо, власть всерьез опасается, что разгоряченный портвейном хранитель редкого фонда способен на дебош, затмевающий фанатские беспорядки. Что, начитавшись Бакунина, они пойдут штурмовать почту и телеграф, размахивая читательскими билетами.

Зинаида Степановна, прибывшая на этот праздник духа из поселка городского типа Малые Концы, стояла на привокзальной площади и смотрела на мир глазами человека, у которого только что отобрали право на зрение. В Малых Концах библиотека — это не просто склад макулатуры, это алтарь. А Зинаида Степановна — его бессменная верховная жрица.

Но была у нее одна профессиональная особенность, о которой не догадывался даже местный отдел культуры. Зинаида Степановна не могла читать «на сухую».

Понимаете, для обывателя чтение — это процесс потребления информации. Для Зинаиды Степановны это был акт мистического соития с текстом, требующий специфического химического ключа. Без пятидесяти грамм коньяка «Арарат» (в тяжелые годы — водки «Пшеничной») буквы на страницах оставались просто буквами — черными закорючками на целлюлозе. Но стоило заветной жидкости коснуться рецепторов, как происходила алхимия.

Под легким хмелем текст начинал дышать. Тургеневские девушки переставали быть плоскими тенями в кринолинах и обретали плоть, кровь и отчетливый запах антоновских яблок. Лев Николаевич Толстой из занудного моралиста превращался в собеседника космического масштаба, а его бесконечные предложения-периоды становились похожи на волны океана, в которых было так сладостно тонуть.

— Без допинга, — любила говаривать она своему коту по кличке Маркс, — Достоевский — это просто депрессивная сводка из отделения полиции. А с допингом — это же симфония страдающего духа! Это же, прости господи, между строк такое написано, что у трезвого цензора инфаркт случится!

И вот теперь — Екатеринбург. Конгресс. Отель «Центральный». И сухой закон.

Зинаида Степановна зашла в первый же магазин. Полки с алкоголем были затянуты зловещей черной пленкой, как зеркала в доме покойника. Продавец смотрел на нее с сочувствием, как на жертву политических репрессий.
— Никак нельзя, матушка, — прошептал он. — Библиотекари в городе. Начальство боится, что напьетесь и начнете цитировать запрещенку.

Зинаида Степановна вышла на улицу. Город казался ей серым, плоским и пугающе рациональным. Ей предстояло завтра выступать с докладом «Метафизика образа лишнего человека в прозе начала XIX века». Но как, скажите на милость, рассуждать о лишнем человеке, будучи в абсолютно трезвом, а значит — в абсолютно лишнем состоянии духа?

Она вернулась в номер, достала из чемодана томик Гончарова. Попробовала читать. «Илья Ильич Обломов, дворянин родом, коллежский секретарь чином...» — буквы мертво лежали на листе. Обломов казался просто ленивым дураком, которому лень встать с дивана. Никакой глубины. Никакой трагедии русского духа. Просто клиническая депрессия и плохая гигиена.

— Боже мой, — прошептала она, — так ведь и до атеизма дойти можно.

На второй день конгресса Зинаида Степановна почувствовала, что начинает сходить с ума. Вокруг нее сотни женщин в строгих очках обсуждали оцифровку фондов и внедрение нейросетей в каталогизацию. Но глаза у всех были одинаково тоскливые. В воздухе пахло не только старой бумагой, но и подавленным экзистенциальным отчаянием. Библиотекари России понимали: их лишили главного инструмента познания — иррационального.

К вечеру третьего дня случилось чудо. В кулуарах пронесся слух: у делегации из Ирбита есть заначка. В номере 412, за шторой, в грелке из-под дефицитного антифриза томится чистый медицинский спирт.

Зинаида Степановна летела туда, забыв о гипертонии.

Когда заветная пластмассовая крышечка наполнилась прозрачной жидкостью, она зажмурилась. Глоток. Огонь прошел по пищеводу, ударил в голову, и мир, до этого момента бывший черно-белым телевизором «Рекорд», вдруг вспыхнул всеми красками матрицы.

Она схватила первое, что попалось под руку — программу конгресса. И вдруг — о, чудо! Между строк о «повышении квалификации» и «инновационных методах выдачи книг» она увидела истинный смысл. Это был не текст. Это было зашифрованное послание о тщете всего сущего, о великом противостоянии Хаоса и Логоса, о том, что каждый библиотекарь — это атлант, держащий на своих плечах небосвод человеческой памяти, пока внизу, в грязи, чиновники вводят сухие законы.

Она открыла «Муму». И разрыдалась. Потому что поняла: Герасим не просто топит собаку. Он топит свою надежду на коммуникацию с миром, он совершает ритуальное жертвоприношение своей немоты великому богу государственной машины. И собака — это не животное. Это метафора либеральной интеллигенции, которая лает, но укусить не может, и в итоге идет на дно под грузом кирпича обстоятельств.

— Господи, как же это красиво! — причитала Зинаида Степановна, утирая слезы программой конгресса. — Как же глубоко!

Наутро она выступала. Это был триумф. Она не смотрела в бумажку. Она вещала, как Пифия, одурманенная парами не то спирта, не то самой истины. Она говорила о том, что книга — это бутылка, в которую автор закупорил свою душу, и чтобы ее раскупорить, нужно иметь соответствующий штопор в голове.

Зал аплодировал стоя. Библиотекари плакали. Даже представитель министерства, суровый мужчина в костюме цвета мокрого асфальта, украдкой смахнул слезу и подумал, что, возможно, запрет на алкоголь был ошибкой. Ведь в России, если человек не выпьет, он начинает видеть реальность такой, какая она есть. А это, как известно, кратчайший путь к государственной измене.

Зинаида Степановна уезжала из Екатеринбурга с чувством выполненного долга. В чемодане у нее лежала почетная грамота, а в кармане пальто — маленький, контрабандный шкалик, «чекушка», подаренный благодарными коллегами из Ирбита.

Мир снова обрел смысл. Читалось между строк легко и непринужденно. Особенно на вокзальном табло, где между расписанием поездов она явственно видела обещание вечной жизни и скорого снижения цен на коньяк.

В конце концов, литература — это и есть наша единственная санкционированная форма запоя. А библиотекари — единственные люди, которые знают, как правильно похмеляться классикой.