Северодонецк Освобождение

  – Тут никого, – молодой боец вышел из полуобвалившегося гаража, к ожидавшим его, товарищам. – Пустой, – он остановился, стряхивая пыль с рукавов и штанин.
  Город лежит в руинах. Нет ни одного целого дома. Искорёженные качели на детской площадке, с рытвинами от взрывов мин и снарядов, с торчащим хвостовиком «80-ки» из асфальта.
  Бойцы «Ахмата» обходили развалины домов, в надежде отыскать живых людей в подвалах, гаражах.
  Из-под плиты обвалившегося подъезда к парням выбежала грязная худая собачонка, напоминающая пуделя, и остановилась перед бойцами.
  – Смотри-ка, не боится, – сказал один из «ахматовцев».
  – Голодная, наверное, – подытожил, другой.
  Обойдя пуделька, бойцы двинулись дальше. Но настойчивая собачка, догнала их и, лая хрипловатым голоском, преградила им путь.
  – Чего тебе, горемыка? – боец достал из кармана печенье и, присев на корточки, протянул его пуделю.
  Собака осторожно взяла из рук солдата угощение и, быстро справившись с печеньем, отбежала на несколько метров от бойцов, повернула к ним голову и тявкнула, как бы предлагая следовать за ней.
  – А, может, люди там, куда она зовёт? – предположил командир группы.
  – А почему нет? – молоденький парнишка поправил на груди автомат. – Может, пойдём?!
  – Идём, – командир «оживил» рацию у себя на груди. – «Белый», к Ледовому продвигайся. Мы, напротив, по домам пройдём.
  – Принято, – отозвались из рации.
  Небольшой отряд двинулся за ожидавшей их собачонкой.    
  Дом, к которому привел бойцов пудель, был разрушен почти полностью. Подъезд обвалился и только подвальная дверь, изрешечённая осколками, была, как чудо, цела.
  Осторожно открыв двери в подвал, посветили фонарем: в углу небольшого помещения в кресле сидела старушка. Чёрный платок на её голове сполз на затылок, открыв седые волосы. Бабушка прикрыла худой рукой рот, в глазах читался нескрываемый страх. Рядом с ней, на табуреточке, находилась молодая женщина: с умоляющим видом она вжалась в стену.
  Четверо бойцов вошли в двери и остановились посередине, оглядывая комнатку.
  – Вы русские? – выдавила из себя старушка.
  – Русские, мать! – командир шагнул к бабульке. – Конечно же, русские!
  – Господи милостивый! – рука бабушки заходила ходуном, а пересохшие глаза наполнились слезами.
  – Родненькие! – выкрикнула молодая женщина. Она сорвалась с места и повисла на шее командира, крепко прижавшись к его чёрной бороде лицом.
  Двое бойцов достали воду в баклажках и отдали старушке.
  – Вот, мать, – сказал молоденький паренёк, протягивая бабуле сухпай, – возьми, пожалуйста.
  Она взяла коробку со звездой, попробовала открыть баклажку: её руки тряслись от волнения, и она не могла справиться с крышкой. Боец помог открыть бутылку и вернул воду бабушке: та, с жадностью, стала пить. Потом, обтерев потрескавшиеся губы, сказала:
  – Храни вас Бог, ребятки, – и громко зарыдала, прикрывая глаза концом платка.
  – Как тебя зовут, родная? – спросил командир душившую его в своих объятиях женщину.
  – Ирина, – сквозь слёзы радости ответила та.
  – Ты, Ирина, отпустила бы меня, задушишь скоро!
  – Ни за что теперь не отпущу! – прошептала женщина, но, всё же, разжала руки.
  –  Как вы тут были-то? – спросил её один из бойцов. – Давно сидите?
  –  Так с тех пор, как бои за город начались, так и сидим по подвалам, – ответила старушка за Ирину.
  –  У нас, в соседнем подвале, за ВСУ сидели, так мы больше их боялись, – Ирина, как маленькая, растёрла слёзы по щекам. – Кончилось всё, слава Богу! – она молитвенно сложила ладони и поднесла к лицу. – Милые вы наши, родные! – и снова заплакала. – А в соседнем доме торгаш есть, – Ирина шмыгнула носом, – он, нам воду продавал и хлеб… за кольца и серьги.
  Бойцы, слушали, хрустя сжатыми кулаками.
  – Покажешь, сволочь! – сквозь сжатые зубы проговорил командир.
  – Да, Бог с ним, сынок, – бабушка махнула рукой. – Не бери греха… с ним Господь сам управится.
  – «Орёл», я «Белый»! – поворчала рация. – Я у Ледового. Куда дальше?
  – Выходим! Увидишь нас, – ответил старший группы. – Давайте, дорогие, на свет, – обратился он к женщинам.
  – Да, что ты, хороший мой, – покачала головой бабушка, – я не хожу больше.
  – А ну-ка, парни, с креслом взяли, – командир первым подошёл к старушке и взялся за угол кресла, на котором она сидела.
  – Ой, хорошие мои, куда вы меня, старую! – старушка приложила ладони к груди.
Вчетвером, бойцы осторожно подняли кресло и вынесли бабушку из подвала. Ирина собрала в сумку кое-какие вещи и вышла следом.
  Подъехала «буханка». Водитель УАЗа живо вылез из-за руля и открыл заднюю дверь, расчистил место в кабине.
  Бойцы опустили кресло на землю. Пудель терпеливо ожидал хозяйку, лёжа на груде битых кирпичей перед входом в подвал. Ирина, поставив сумку с вещами в «буханку», подошла к старушке.
  – Баб Оль, ну, ты как? – спросила она бабушку.
  – Хорошо, милая, – ответила та. – Жалко только, что дома больше у нас нету, – она отёрла набежавшие слёзы скомканным сереньким платочком.
  Командир группы присел на корточки перед креслом. Он взял сухую старушечью руку в свои ладони и, глядя в бабушкины глаза, сказал:
  – Ты, мать, не плачь, построим мы домов! – и прижался лбом к её руке.


   P.S.
   Наше главное отличие от фашистов: мы всегда спасаем стариков! Мы не отнимаем у голодных хлеб, не грабим хаты, не расстреливаем из автоматов бездомных собак, кормим обездоленных котов! И лечим раненых пленных врагов.
   Где та грань, которая отделяет нацистскую мразь от человека – черта, за которой теряется человеческое лицо, превращаясь в свирепую дьявольскую морду? Да вот же она, прямо перед глазами эта граница – умение прощать, сопереживать и сочувствовать!