Существо глава 21

Эрланд-Густав Фростман.
Впервые я убил человека в 13. Это был мой отец.
Он вернулся домой пьяный, я уже знал что это значит. Мы все знали, что это значит.
Моя мать всегда пыталась защитить нас — меня и Анну, мою сестру. Она верила, что отец изменится, что он снова станет тем человеком, которого она когда-то любила, с которым делила мечты и надежды. Но каждый раз, когда он переходил грань, когда его агрессия вырывалась наружу, и он оказывался в участке, она снова и снова забирала это чертово заявление.
Я помню, как её глаза наполнялись слезами, когда она говорила о любви и прощении, как будто это было единственным спасением для нашей семьи. Она надеялась, что однажды он вернётся к нам, что он снова станет добрым и заботливым. Но с каждой новой попыткой всё больше угасало её внутреннее пламя, и я чувствовал, как в воздухе витает отчаяние.
Анна смотрела на неё с недоумением, а я — с гневом. Мы не понимали, почему мама продолжала это терпеть, почему не могла просто оставить его в прошлом. Каждый раз, когда она забирала заявление, я чувствовал, как её сердце разбивается на мелкие кусочки, и вместе с ним рушится и наша надежда на нормальную жизнь.
Каждый раз, когда я смотрел в её глаза, полные слёз и страха, мне становилось больно. Я чувствовал, как внутри меня растёт ярость — не только к отцу, но и к ней самой. Почему она не могла увидеть правду? Почему она продолжала цепляться за призрачные мечты? Я мечтал о том, чтобы мы уехали, чтобы сбежали от этого ада, но каждый раз, когда я предлагал это, её лицо искажалось в муке.
В тот злополучный день он был особо жесток к ней, на часах всего восемь вечера, это значит на очереди были и мы. Когда отец вошёл в комнату, я уже знал, что делать. Я достал его старый пистолет из ящика стола.Тот, которым он размахивал перед соседом наконуне.  Я прицелился, сначала просто чтобы напугать. Я предупредил его, что смогу нажать на курок, что ему лучше уйти и больше никогда не возвращаться. Но зверя это только разозлило.
Этот ублюдок взбесился, начал крушить всё и ставить свои условия. Что если я отдам ему этот пистолет он побьет только
меня, что не будет трогать сестру.
Анна... Я представлял её лицо — полное страха и беспомощности. Я не мог позволить этому монстру сломать её. Но что, если я сам стану причиной её страданий? Мысли путались в голове, и я понимал — мне нужно было принять решение. Слова вырвались сами собой.
—Нет. Ты больше не тронешь никого! Никогда! —Твердо произнес я и нажал на курок. Я выстрелил. Пуля пронзила воздух и попала прямо в его грудь. Мужчина упал и мир вокруг меня замер. В ту секунду я почувствовал облегчение. Словно этот звук был вовсе не выстрелом, а салютом. Словно эти пятна на полу, эти крики, суета. Всё это я уже предвидел.
А ведь это действительно было так. Я каждую ночь мечтал, чтоб этот чертов кусок говна умер.
Меня не посадили, даже не наказали за это убийство. Он был под наркотой, избил жену и случайно выстрелил себе в грудь. Так мне сказали. Мне и Анне, которая замкнулась в себе почти на год. Ей тогда было всего 6 и она очень хорошо запомнила и мои слова, что я бросил этому уроду перед смертью и то в чьих руках было оружие в тот вечер.
Однако эта тема у нас в семье больше никогда не поднималась. Мы уехали из Мюнхена, переехали в Швецию к бабушке, но мама уже никогда не была прежней. Она начала пить. Много, грязно , устраивая скандалы, пока в один  летний день во время очередной сцены не выкрикнула «Ну давай! Меня тоже убей».
Я всё время думал, что мой конец начался тогда в Мюнхене рядом с истекающим кровью отцом, но нет.
Весь тот год я жил, словно заводная машинка, нитку которой тянули-тянули и наконец отпустили.
В 15 я ушел из дома. Путался то с наркоманами, то с алкашами, пока однажды не увидел  в зеркале чертовки знакомое разбитое лицо. Никак не мог вспомнить кого это мне напоминает. Поразительно, как мозг умеет прятать сам в себя воспоминания.
В 16 я снова убил. Кто это был не помню, какой-то наркоша из тех, что заходили в маленькие магазины ночью, чтоб обнести. Я тоже работал в таком магазине и побежал за ним, хотя мог не делать этого. Я догнал вора на светофоре, вот только этот придурок не остановился на красный.  Оживленная главная улица и дизеарентированный  подросток это не самое удачное сочетание.
Меня оправдали, записали в свидетели, но я знал, что это сделал я.
В восемнадцать лет я ушел в армию, где судьба нанесла мне свой жестокий удар — пуля пробила мою левую руку, и два пальца на ней навсегда остались неподвижными. Каждый раз, когда я пытался их согнуть, я ощущал не только физическую боль, но и горечь утраты.
В двадцать лет я стал наемником. Убийца — ярлык, который теперь прилип ко мне, как тень. Я больше не мог оправдывать свои действия, как когда-то делал. Я знал, что мои руки запятнаны кровью, и другие тоже это знали. С каждым выстрелом я словно терял часть себя, но в этом мрачном мире не было места для жалости.
В двадцать четыре года я наконец оказался в Организации. Они сами со мной связались. Может их очень уж убедил мой опыт, может просто искали того, кем не жалко было бы расплатиться ради устранения пары тройки злых духов или твари, что в очередной раз натягивает на себя маску человека.
Главный штаб ОСЛУ- Отряды срочной ликвидации угрозы.
Работа эта не отличалась от той, что я выполнял ранее, но теперь я сталкивался с темным и неизвестным— с тайнами и чудовищами, о которых даже думать не мог. Я погружался в мир, где реальность пересекалась с кошмарами, и каждый день приносил новые испытания, проверяя границы моего разума и тела.
Мне присвоили звание ликвидатора.
Первое время я чувствовал себя как преступник среди альтруистов, все такие правильные, такие обязательные с вескими причинами и душевными историями. Меня тошнило от этого напускного добродушия. Кроме того, эти добряки чаще всего получали травмы , либо вообще не доживали к концу операции, как бедолага Торфин.
Либо трусы, которые оружия в рука не держали ни разу, постоянно пытающиеся доказать свою важность. Меня от них тошнит. От всех этих придурков.
Мне на самом деле плевать , что меня отстранят от заданий. Снова уйду в наемники. Я не подохну в офисе, только стоя, только от рук врага.
Между моим первым выстрелом и тем, что я совершил сейчас прошло двадцать лет, но я поймал себя на мысли, что впервые был не уверен. Я впервые сомневался. Но почему? Эта тварь в любом случае был даже не человек.
Я стал мягче, тошнит от самого себя.