Инвалид по культуре

Назовем его, скажем, Крис. Хотя по паспорту он, Коля, но какая разница. Вэлш бы назвал Крисом. Парень здоровый. Бег, зал, спина как доска. Зубы белые. Девушка есть. Жизнь — дерьмо, но удобренное таким навозом, что розы растут размером с голову младенца.
 
Есть у Коли ритуал. Пятница.
 
Пятница — святое. Закрываешь ноут, начальник хлопает по плечу: «Не ссы, Колян, выкатили модуль». Идешь к холодильнику. Три бутылки. Пивка. Холодного. Чтобы горло хватало. Чипсы «Лейс» паприка — жирные, хрустят, соль высыпается на клавиатуру. Законно. Заработал — отдохни. Это не пьянство. Это культура. Во всяком случае, так он себе говорил.
 
Проблема в трех вещах.
 
Первое — мать. Желчный вырезали в тридцать семь. Тетке тоже. Камни, камни, камни. Наследственность — гребаный подарок.
 
Второе — если уж Коля открыл банку, он не умел ставить стоп. Не мог выпить полторы и сказать: «Ок, я в дамках, всем спасибо, я пошел читать книжку». Нет. Ему нужно было дно. Отключка. Чтобы вырубило нахуй. Потому что трезвый он еще слышал, как башка гудит. А пьяный — нет.
 
Третье — он молодой. Организм дурак. Стерпит?
 
Кишки ответили: «Не стерпим, падла».
 
Первый звонок.
 
Командировка. Подстанция 500 кВ. Первая версия АСУ — всё глючит, диспетчеры орут как резаные. Коля на ногах с шести утра. Есть некогда. Он глушит жажду «Кока-колой». Два литра коричневой сладкой отравы за день. Садится в машину — домой. Пятница, ****ь.
 
И тут — вжух.
 
Не тошнота. Не головокружение. Другое. Как будто внутри живота взяли раскаленный прут и начали вязать морские узлы. Живот камнем, спина горит. Коля сворачивается на заднем сиденье. Водитель матерится: «Коль, ты чего? Отравление?». Дома — два дня пластом. Думал, грипп.
 
Ошибка. Первый приступ панкреатита. Тело записало его в черный список, но Коля не прочитал.
 
Две недели спустя. Заводская столовая. Тушеная капуста с маслом и обрезками мяса. Дешево. Воняет кипяченой тряпкой. Коля доедает. Встает. И тут — волна.
 
Руки сами хватаются за стол. Пластиковый. Советский. Жирный от разлитого компота. Пальцы скользят по клеенке, впиваются в край. Коля смотрит в свою тарелку — остатки капусты, кусок хлеба, стакан с мутной жидкостью, называемой «чай». Мир сужается до этой тарелки. И до дикой боли, которая говорит ему: «Ты — кусок мяса. Самый уязвимый кусок. И сейчас я тебя разберу».
 
Соседи по столу отодвигаются. Кто-то говорит: «Эй, парень, тебе плохо?». Коля не отвечает. Он ждет, когда сознание покинет его, потому что оставаться в этом теле слишком больно.
 
Не покидает. Становится только хуже.
 
Фельдшер прибегает. Давит на живот — Коля теряет дар речи, открывает рот как рыба. Скорая. Увозят.
 
Больница. Коридор. Отдельный этаж ада. Пахнет хлоркой, мочой и тем, как человек перестает быть человеком. Каталка. Два часа. Никто не подошел. Только уборщица с ведром: «Чего разлегся? Нормальным людям сесть негде. Ходячий — иди».
 
Коля лежит и слушает, как в палате орет мужик. Требует морфин. Дверь хлопает — повезли на стол. Коля понимает: если он сам не встанет, его просто с****ят оттуда ногой. Вместе с каталкой.
 
Встал. Нашел врача. Сказал сквозь зубы: «У меня поджелудочная». Кровь. Ферменты в космосе. Диагноз — острый панкреатит.
 
Вечером — родители. Мать смотрит и не плачет. Это хуже, чем если бы плакала. Дает зеркало. Коля смотрит. Видит покойника. Кожа серая, как стена подстанции. Глаза — две щелочки в склеп.
 
Три дня мучений. Ни жрать, ни пить. Капельницы. Соседей по палате возят туда-сюда. Одному удалили хвост поджелудочной — вышел через неделю, похожий на сгоревший тостер. Другому — желчный пузырь. Третий вернулся из реанимации и неделю молчал. Глаза — как у судака на прилавке. Мертвые, а смотрят.
 
Коля лежал три недели. Тишина в три ночи. В этой тишине он и понял.
 
«Я — алкоголик».
 
Не потому что пьет каждый день. А потому что не умеет не допивать. Ему нужен конец. Отключка. Пиво — не напиток. Это билет. Дешевый билет в пустоту. С чипсами в нагрузку.
 
Врач на выписке — молодой, наглый, в очках — ткнул пальцем:
 
— Слушай, Коля. Алкоголь — ноль. Жирное — ноль. Чипсы, газировка — ноль. Будешь есть варёный рис и куриную грудку. Забудешь — приедешь на операцию. Вырежем половину поджелудочной. Будешь инвалидом. Колоть ферменты из шприца до гроба. Понял?
 
— Понял.
 
Первый месяц. Страх. Каждое утро — рука на левое подреберье. Не болит? Слава богу. А вдруг заколет?
 
Страх потери органа — особое дерьмо.
 
Конечно, страшно потерять руку. Ногу. Любой орган потерять страшно. Ты же не сможешь жить как раньше. Но с поджелудочной — особый цирк. Ее не видно. Ее не заменишь протезом. И когда тебе говорят: «Мы тебя разрежем, заберем кусок, и ты никогда не будешь как раньше» — это хуже, чем инвалидное кресло. Потому что ты остаешься внешне целым, но внутри тебя уже провели линию разлома. И ты каждую минуту помнишь, что ты поломанный.
 
Коля боялся этого больше смерти. Смерть — темнота. А жизнь без куска себя — это когда пишешь код, а думаешь о ферментах.
 
Он не пил. Шесть месяцев. Сухой закон.
 
Потом май. Шашлыки. Жир стекает по подбородку. Организм терпит. Норма. Потихоньку вернулась почти вся еда. Кроме одного.
 
Алкоголь — табу.
 
Тяжело? ****ец.
 
Друзья в пятницу: «Колян, ну глотни, не будь тряпкой». Горло помнит то холодное пиво. Язык хочет развязаться. Хочется быть своим. Нормальным. Не инвалидом по культуре.
 
Но страх сидит в стволе мозга. Шепчет: «Ты — алкоголик. Ты не умеешь останавливаться. Одна банка — и через месяц ты лежишь в том же коридоре. И уборщица пнет тебя каталкой».
 
Два года. Два года ни капли.
 
Проще? Да. Друзья привыкли. На корпоративах наливают сок без вопросов. Девушка (уже жена) перестала нюхать изо рта.
 
И приходит мысль: «Столько времени не пил. Зачем сейчас начинать? Рискнуть всем? Ради чего? Ради пятницы, которую я все равно не вспомню?»
 
Он — алкоголик. Это правда. Как цвет глаз. Как шрам. Просто теперь эта правда работает на него. Он знает зверя. И знает: выпустишь — не затолкаешь обратно. И тогда прощай, целостность. Здравствуй, скальпель.
 
Тяга возвращается. Не громко. Шепотом.
 
В плохие дни. Увольнение. Ссора с отцом. Смерть кота. «Колян. Всего полбанки. Отпустит. Ты же сильный теперь».
 
В отпуске. Тоскана. Винодельня. Солнце. Гид дает бокал красного. Все пьют — и не напиваются. У них есть стоп-кран. У Коли — нет. И тогда шепот становится громче: «А вдруг? Вдруг в этот раз получится? Выпьешь один. Как нормальный. Не как алкаш».
 
В хорошей компании. День рождения. Все смеются, языки развязались, общение льется рекой. А Коля сидит с соком и чувствует, как слова застревают в горле. И думает: «Как хорошо бы было, умей я пить немного. Для языка. Для общения. Посидеть в баре, закосить под уверенного мужика».
 
Коля смотрит в бокал. Видит отражение. Серое. То, из больничного зеркала. Видит каталку. Слышит голос уборщицы: «Ходячий — иди».
 
И ставит бокал. Отодвигает. Просит сок.
 
Потому что знает. Для нормальных алкоголь — вкус. Для Коли — потеря управления. Кнопка, которая запускает цепную реакцию. Сладкую. Холодную.
 
Это не про него. Не про того парня, чья мать лишилась желчного в тридцать семь. Не про того, у кого поджелудочная однажды попыталась сожрать саму себя в заводской столовой за пластиковым столом.
 
Он не пьет с того дня. И не будет пить завтра. И через год.
 
Потому что победить — это не выпить и вовремя остановиться. Для него победить — это вообще не открывать банку.
 
Вся философия. Без дураков. Без чипсов. Без «одной по пятницам».
 
Зверь в клетке спит. Но спит неглубоко.
 
Лучше его не будить. А то — пеняй на себя. Или врачам. Которые, кстати, на выписке сказали: печень у тебя еще ничего. Поджелудочная откачала. Желчный пока цел. Целостность организма сохранена.
 
Сохранена. Пока.
 
А по пятницам Коля пьет апельсиновый сок со льдом. Лед хрустит. Жена смотрит сериал. И это самая дорогая пятница в его жизни. Потому что она оплачена не деньгами. Она оплачена тремя неделями больничного коридора и одной уборщицей, которая не знала, что в тот день она, сука, спасла ему жизнь. Своим плевком. Своим «ходячий — иди».
 
Вот так.
 
Конец.
 
Или начало. Тут уж как посмотреть.