Курение убивает

Когда капли дождливого рассвета спускались с небес, орошая землю моросью, я закуривал свою третью сигарету за последний час. Дым заполнял холодный, утренний воздух, оплетая узорами балкон, и рассеивался, оставляя меня с запахом табака и отголосками сознания. Утренняя тишина многоэтажных домов поглощала звук капель, редкие звуки заводящихся моторов напоминали мне о предстоящем дне.

Телефон завибрировал, оповещая меня о том, что пора просыпаться. Я медленно опустил руку в карман и нащупал телефон, который продолжал настойчиво меня будить и что-то от меня требовать. Пальцы были холодными и немного влажными, лёгкая дрожь исходила от кончиков пальцев и расходилась по всему телу, будто предстоящий день уже успел просочиться под кожу.

На часах — 6:00, четверг. Через час я должен был быть на работе и выполнять дела, ещё недавно казавшиеся важными, но вчерашние новости вырвали меня из привычного течения жизни.  Я снова вспомнил, почему нахожусь в родном городе и в родной квартире. Сердце защемило — я потянулся к пачке сигарет.

Пачка впитала в себя влагу и обмякла, на ней крупным, чёрным шрифтом выделялось слово «СТРАДАНИЕ». Меня это всегда забавляло: «ПАРОДОНТОЗ», «РАК ГОРЛА», «РАК ЛЁГКИХ», «СТРАДАНИЕ», «САМОУНИЧТОЖЕНИЕ», «СМЕРТЬ» — и ещё семь смертных грехов можно туда добавить, и все грехи человеческой истории.

Я перевернул пачку и, прочитав очередное предупреждение «КУРЕНИЕ УБИВАЕТ», достал последнюю сигарету и медленно затянулся. «Да… ведь убивает курение…» — проскользнула мысль в моей голове. Сигаретный дым знакомой тяжестью осел в лёгких.

Свет на небе только начал собираться в серую массу и медленно опускаться на многоэтажки. Будильник снова сработал. Я его выключил — или мне показалось, что он перестал звучать. Время — 6:10. В окнах дома напротив стали загораться лампы. Город просыпается. Мир остался прежним — будильник мне об этом напомнил. Сигарета снова истлела. Холодно. Надо возвращаться в квартиру.

Открыв дверь, я словно провалился в воспоминания. Мне вспоминается эта кухня, когда мне было около пяти лет: она всегда была залита тёплым, жёлтым, солнечным светом, который ложился на стены и стол. Мама суетливо готовит завтрак, двигаясь привычно и быстро, а радио бесконечно сообщает новости и снова и снова крутит одни и те же песни, — каждый час, каждый день и каждое утро с мамой остается самым теплым, что было в моей жизни.

Тогда мама была жива. И именно её я потерял первой…

Мне было двенадцать, когда она ушла из моей жизни. Я помню школьный день, когда за мной пришёл отец — пьяный, с тяжёлым дыханием и взглядом, рассеянным и потерянным. Я шёл по школьному коридору в сопровождении едкого запаха табака и стойкого перегара. Отец положил мне руку на плечо и медленно перебирал ногами. Я вёл его вдоль коридоров и вдоль школьного двора, и не смотрел в глаза проходящим мимо детям. Я задавал отцу вопросы о том, что произошло, но он лишь молча тащил ноги, полностью опираясь на меня.

Я помню как получил ответ на свои вопросы. Отец остановился за воротами школы, повернул меня за плечо, которое держал и давил всё это время, и сказал:
— Мы домой… Мать… её больше нет.
— Почему нет? — спросил я.
— Мать умерла, — резко отрезав, сказал отец.
Дальше мы шли молча.

Годы после смерти матери тянулись одинаково — серые, тихие и холодные, как это дождливое утро. Отец пил почти каждый вечер, а когда бутылки оставались закрытыми, он пропадал на работе. Мы почти не разговаривали.

Я всё чаще запирался в своей комнате с книгами и тетрадями. Учёба стала единственным, что позволяло мне не замечать этот дом. Уже в тринадцать лет я понял: если останусь здесь слишком надолго — стану таким же как он.

Он не плохой человек — я это понимаю. Слабость не делает человека плохим. Невольно я поднял глаза к полке над головой, намертво прибитой два десятка лет назад. В те редкие моменты, когда он пытался собраться, я видел в нём отца.

Я помню вечер, когда мы вместе мастерили эту полку. Тогда он работал в мебельной мастерской. Он всегда умел придумать что-то необычное и, казалось, мог починить всё что угодно — от мебели до электрических приборов.

В тот вечер он принёс полку, отвлёк меня от книги и научил пользоваться дрелью. Несколько часов мы провели за разговорами о дереве, шлифовке и лаке — о том, как сохранить натуральный узор древесины и какой лак лучше подойдёт для этого.
Тогда я, с нетерпением ждал конца этого разговора — мне хотелось узнать, чем закончится фантастический роман, который я читал. А сейчас я провожу рукой по гладкой глянцевой поверхности дерева, почти не утратившей своей яркости, и понимаю, что лак действительно был хорош.

Надо позавтракать, — подумав, я открыл верхний ящик над раковиной в поисках подходящей посуды.

Кружка некогда белого цвета впитала в себя несколько десятилетий одиноких вечеров старика. Отбитая ручка и сколы на краях — так меня встретил сервиз качества СССР. «Действительно, раньше делали для людей», — как говорил мой отец. Столько раз она падала на кафель этой кухни и при этом каждый раз сохраняла свою прочность.
Моё сердце сжалось при взгляде на эту кружку. Я мог бы бывать здесь чаще, купить ему нормальный сервиз, отправлять больше денег или хотя бы чаще звонить…

Я вспомнил наш последний разговор с ним. Это был вечер. Тогда мне казалось, что я очень устал после работы: я приготовил себе стейк, купил газировку и уже собирался смотреть какой-то новый голливудский сериал. В этот момент раздался звонок.

Я взял телефон и несколько секунд держал его в руках. Я уже знал, что услышу его замедленный голос и несвязную речь.

— Да, привет, — ответил я, не скрывая нетерпения.
После недолгой паузы послышался тяжёлый, хриплый голос моего старика:
— Ты мне не звонишь…Вообще..
— Пап, я работаю. Ты снова пьян?
Молчание в трубке для меня тогда означало согласие с вопросом. Я продолжил:
— Ты снова пропил все деньги, которые тебе отправил? — с нескрываемым раздражением задал я вопрос.
— И что? Я столько…столько.. для тебя сделал… Когда мать… моя лю… — он запнулся, — Ушла от нас. Я… я остался один… с тобой… — невнятно проговорил он.
— Я всё делал и жил для тебя!
— Пап, я устал. Давай не сейчас.

Я положил трубку. Во мне поднималась злость: что он вообще сделал для меня, кроме бутылки и вечных срывов. Я сам построил свою жизнь. Он дал мне лишь пример того, кем я не хочу стать. Я продолжил смотреть сериал.
Утром я отправил ему деньги, в надежде, что он не пропьёт их так быстро, как в прошлый раз.

Сейчас я жалею о тех мыслях. Надо было его дослушать. Поем по дороге на кладбище.
У меня оставалось время, чтобы подготовиться к сегодняшнему дню. В одиннадцать похоронная служба привезёт его на место рядом с мамой, к этому же времени приедет батюшка провести отпевание. Я не хотел задерживаться в этом городе и хотел вернуться домой к вечеру. Мой кот там совсем один — голодный и одинокий, нельзя оставлять его надолго. Проведённая без сна ночь не давала мне собраться с мыслями. Я куплю сигареты и кофе в магазине напротив. Эта квартира, некогда бывшая моим домом, не располагала ни ко сну, ни к еде. Хотелось покинуть это место как можно быстрее.

Я встал из-за стола, закрыл все окна, отключил холодильник, перекрыл воду на кухне. В ванной я повторил те же действия и двинулся в сторону коридора. Передо мной оказалась спальня отца.

Дверь была немного приоткрыта. Я прислушался к тишине и не сразу вошёл внутрь. Немного задержавшись, я толкнул дверь.

Старый диван, старый шкаф, выцветший ковёр и запах табака, смешанный с перегаром. Я проветривал комнату весь вчерашний день и ночь, отмывал каждый угол и разбирал вещи, но этот запах въелся в мебель навечно — он был частью его жизни.
Я ещё раз прислушался к тишине в надежде услышать тяжёлые шаги или кашель, сопровождавший отца долгие годы, но вокруг было тихо. Я закрыл окна в комнате и задержал взгляд на старой, чёрно-белой фотографии на стене, на которой были мои мать и отец.

Чёрные волосы мамы были убраны под фату, она улыбалась одним уголком рта, ласковый взгляд передавался даже через чёрно-белый снимок. Рядом сдержанно улыбался отец — широкие и массивные плечи выделялись на фоне хрупкой фигуры матери. Еле уловимая тонкая улыбка и взгляд — добрый и беззаботный. Молодые мама и отец смотрели на меня с этой чёрно-белой фотографии, застывшие в стене.
Я повернулся к окну, проверив, точно ли закрыл его. Их взгляд давил на меня. Я вышел из комнаты.

Ещё раз открыв и закрыв краны на кухне и в ванной, я проверил, точно ли перекрыл воду. Выключив электрические счётчики, несколько раз щёлкнул выключателем в коридоре.

Я взял свои вещи, ключи, сумку. Вернулся в ванную — моей зубной щётки не было. Значит, она уже лежала в сумке.

Закрыв дверь, я дёрнул ручку входной двери. Ещё раз. Потом сильнее, убеждаясь, что она действительно заперта. После этого быстро спустился по лестнице, не дожидаясь лифта.

На лестничной клетке цифры отсчитывали этажи: седьмой, шестой, пятый. Я начал переступать через две ступени. Четвёртый. Ускорил шаг. Третий. Второй. Первый. Железная дверь.

Лёгкие будто наполнились осенью. Свежий холодный воздух ударил меня в грудь, и я сделал несколько глубоких вздохов. Я проверил карманы в поисках пачки сигарет, но их не оказалось. Круглосуточный магазин был в соседнем доме. Я направился туда.
 
Маленький магазинчик скрывался в подвальном помещении, перед входом в которое красовалась яркая красная надпись: «ПРОДУКТЫ 24». На входе меня встретила женщина — тучная и уставшая. Она закуривала тонкую сигарету, облокотившись рукой на бедро. Синий фартук выдавал в ней продавщицу. Я кивнул ей в знак приветствия и спустился в магазин, услышав, как женщина последовала за мной, бросив свою недокуренную сигарету.

Подвальное помещение встретило меня холодным, белым светом и запахом сырости. Где-то за холодильниками монотонно гудел старый компрессор. Я подошёл к кассе, щурясь от резкого света ламп.
— Пачку «Чапман», толстые, — произнёс я.
— Нет «Чапмана».
— Что есть?
Женщина молча открыла прилавок, скрывавший сигареты от глаз покупателей. Несколько секунд я смотрел на разноцветные пачки, но названия расплывались перед глазами.
— Выбирайте, — устало повторила продавщица.

Не в силах разглядывать ассортимент дальше, я попросил дать просто толстые сигареты, понадеявшись на её знания и опыт.

Я прочитал только предупреждающую надпись, на выданной мне пачке — «ИМПОТЕНЦИЯ». Это заставило меня улыбнуться. В голове я продолжил ассоциативный ряд: «ДЕПОПУЛЯЦИЯ», «АТОМИЗАЦИЯ»,«ДЕГРАДАЦИЯ», «ПРОФАНАЦИЯ», «ЭКЗИСТЕНЦИЯ»…

— Ещё что-то?! — громко спросила женщина за прилавком, видимо, уже не в первый раз.
— Нет, спасибо, только сигареты. — Я увидел кофейный автомат за её спиной и вспомнил за чем шел. — И ещё кофе.
Женщина нервно вздохнула, но выполнила мою просьбу.

Уже на улице я сделал первый глоток кофе. Нёбо обдало вязкой жидкостью с горчинкой и привкусом дешёвых сливок. Сигарета закрепила результат — все вкусовые рецепторы во рту окончательно онемели. На часах — 06:58. Я двинулся к машине, чтобы скоротать время.

Допью кофе, проверю рабочие чаты, послушаю музыку. Время идёт неумолимо медленно. Надо вздремнуть.

Я шёл по дворам в сторону своей машины и озирался по сторонам. Я всегда избегал подобных районов в любых городах. Раньше я думал, что дело в воспоминаниях детства и юности — слишком уж они похожи друг на друга, и каждая подворотня возвращала меня назад, в детство, становление которого сопровождала навязчивая мысль выбраться из этого пейзажа.

Брежневки в это время года особенно выделялись своей серостью и строгостью. Узкие дворы, детские площадки с качелями, на которых каждый новый слой краски проступал поверх старого, и давно уже только обозначались пустые песочницы. Всё это напоминало след ушедшей страны, жители которой остались доживать воспоминания и надежды на великое будущее. След «утерянной» цивилизации в этих и подобных районах казался серым пятном в памяти нации, вечно строившей великое будущее для будущих поколений.

Я обратил внимание на одну из качелей — ту, где двое садятся с противоположных сторон и, отталкиваясь ногами от земли, поднимают друг друга. Без второго ты не окажешься наверху, так же как и второй не сможет остаться внизу. Удержать баланс возможно, но для этого потребуется куда больше усилий двум участникам игры.
Я вспомнил плакаты, которые в детстве хранил мой отец. На них ярко кричало: «Планы партии — планы народа!», «Народ и партия едины!», «Вперёд — к светлому будущему!». Большинство людей осталось без того, что толкало их вверх или могло удержать в балансе. Наверное, так ощущал себя отец — некогда успешный инженер завода, чья работа держала на себе механизмы целого производства, пока этот механизм не остановился вместе с самим заводом. Я настолько часто слышал его рассказы о прошлом, что потерял интерес и сочувствие к этому факту много лет назад. Я слушал его истории: как он закрывал планы, как усердно работал, как получал почётные грамоты, как ему доверяли самую сложную и ответственную работу — и как однажды он пришёл к закрытым дверям крупнейшего предприятия.

Странное было чувство, когда я в юности посетил рейв в одном из таких заводов  Петербурга. Танцы на костях — эта ассоциация пришла мне молниеносно. Ультрафиолет резал темноту, превращая лица подростков в бледные маски. Они двигались в такт электронной музыки, будто пробуя на ощупь собственные тела — потерянные, лёгкие, исчезающие в басе, пот с их тел растворялся в скрежете электронной музыки, а душа — в танце, отбивая пыль от бетонных стен. Сваи держали сотни юношей и девушек, их ушедшие из сознания тела. Представляли ли эти сваи такой исход событий, когда держали на себе сотни тонн техники, знали ли они о том, что сейчас, вместо прежнего металлического скрежета станков, будет звучать техно, — а негнущийся скрежет металла и станков, а бетон будут впитывать пот подростков, а не пот работающих людей, переполнявших поставленный сверху план.

Я снова посмотрел на детскую площадку и представил как кто-то оказался на вершине, зависнув в невесомости над землёй и реальностью, а кто-то так и остался внизу, не в силах оттолкнуться вверх. Когда отменили религию, люди верили в партию, когда исчезла партия, не все поверили в себя. Так и остались упорно сидеть на земле, крепко прижавшись к сиденью задом, не решившись пересесть на другую карусель.

В этих рассуждениях я обнаружил себя в машине. Капли утреннего рассвета стекали по лобовому стеклу. Кофе остыл и на вкус стал ещё хуже, чем был. Я с настойчивостью продолжал пить его большими глотками, в надежде избавиться от привкуса горечи.

Я включил обогрев сидений и климат-контроль, выставил нужную температуру. Вязкое утро всё ещё пробирало меня до костей. Мягкая кожа сиденья обволокла тело и приняла форму моего усталого положения.
Я любил эту машину и она напомнила мне о том, что я смог. Смог выбраться из памяти моего отца.

Плавно опустив сиденье, я закрыл глаза и крепко уснул. Последнее, что я увидел на приборной панели, — 07:15… «Надо не проспать», — ускользающая мысль промелькнула в голове.

Луч солнечного света пробивался сквозь веки и яркой вспышкой вырвал меня из сна. Я полез по карманам в поисках телефона.
Время — 10:17. Сон, как всегда, любезно перемотал время вперёд. Пора выезжать — скоро привезут отца. До кладбища было около десяти минут езды. Я повернул ключ в замке зажигания, и машина плавно ожила, мягко запустив двигатель.

Продолжение…(неделька)