Холодный блеск Тессии. Эхо Омеги

Тишину дешевого номера нарушал негромкий, но изматывающий, постоянный гул. Где-то в недрах стен вибрировала устаревшая техника, и этот звук ввинчивался в голову, словно тупое сверло. С одной стороны, он невыносимо раздражал, заставляя стискивать зубы, но с другой — этот механический ропот служил единственным доказательством того, что они всё еще дышат. Розовый свет закатного светила пробивался сквозь мутное стекло, заполняя всё вокруг неестественным, болезненным оттенком. Из окна виднелся захламленный переулок: на земле гнили кучи мусора, а посреди этого хаоса застыл брошенный аэрокар. Огонь давно обглодал его бока, оставив лишь почерневший, уродливый остов некогда малиновой машины.

Посреди тесной комнаты, зажатые между кроватью у окна и простым, покосившимся шкафом, стояли четверо. Лицо Шепарда, изборожденное шрамами, в этом розовом мареве казалось высеченным из камня, а в темно-карих глазах застыл тлеющий гнев. Он до белизны в пальцах сжимал раненое плечо, сквозь ткань бронекостюма медленно проступала темная влага. Рядом Сильмерия, чья серебристая броня теперь была покрыта пылью и копотью, с недовольной гримасой до боли терла виски, пытаясь унять биотическую мигрень. Лингар, хмурый и непривычно тихий, сосредоточенно смывал чужую и свою кровь со скафандра, а Виолинт мелко, едва заметно подрагивал, кутаясь в поцарапанную обшивку своего костюма.

Шепард обвел их тяжелым взглядом, физически вынуждая собраться и стоять ровно. Напряжение в воздухе было таким плотным, что, казалось, его можно коснуться пальцем.

— Лингар, — голос Шепарда прозвучал холодно, с отчетливым свинцовым упреком. — Нам нужно знать всё. Кто был этот кроган и почему он хотел выпустить твои кишки?

— Да и... почему ты так неприязненно поздоровался с Арией Т'Лоак на станции? — тихий голос Сильмерии наполнился вкрадчивой подозрительностью, она прищурилась, ожидая ответа.

Лингар замолчал, уставившись на свои лапы, с которых каплями стекала розоватая вода. Его взгляд был направлен в пустоту, туда, где за десятилетиями памяти скрывалась та Омега — не нынешняя, причесанная Арией, а дикая, первобытная, сочащаяся машинным маслом и злобой.

— Омега в те дни была другим местом, — пророкотал он, и его голос стал глубже, словно он сам вдыхал сейчас тот ядовитый воздух. — Там не было правил, только голый инстинкт. Воздух в жилых секторах застаивался, пропитываясь запахом дешевого красного песка, аммиака и пережаренного мяса. Стены вибрировали от бесконечной работы очистительных заводов, и этот гул сливался с биением сердец в твоей груди.

Лингар прикрыл глаза. В его памяти вспыхнули узкие, извилистые переулки, где свет никогда не был чистым — только грязный неон, бьющий по глазам, и глубокие, маслянистые тени, в которых можно было исчезнуть навсегда.

— Мы ждали отряд поддержки в промышленном секторе «Гоза», — продолжал он. — Там повсюду висел горько-сладкий дым от сгоревших предохранителей. И когда из этого тумана вышел Рекс, я не сразу понял, что его багровая броня сияет не от освещения, а от свежей крови. Он выглядел как оживший кошмар — монументальный, непробиваемый, с оскалом, в котором не было ничего, кроме холодного торжества.

Когда началось побоище, мир превратился в калейдоскоп из вспышек и криков. Кровь кроганов — густая, темная — брызгала на рифленый пол, делая его скользким, как каток. Лингар помнил, как подошвы его сапог разъезжались на этой жиже, когда он в упор разряжал дробовик в тех, с кем еще вчера делил паек. Хруст ломающихся костей и скрежет металла о металл — это была симфония предательства.



Схватившись с Рексом, Лингар на мгновение перестал быть разумным существом. Это была чистая, первобытная симфония плоти и ярости. Они врезались в стальные переборки с такой силой, что те прогибались, оставляя на металле вмятины в форме их костяных гребней. Лингар чувствовал, как когти Рекса рвут обшивку его скафандра, добираясь до живого мяса, слышал скрежет зубов о собственный шлем. Они катились по полу, сбивая с ног ворка и наемников, не разбирая дороги. Вокруг всё рушилось: взрывы перегруженных кабелей ослепляли короткими белыми вспышками, а биотические разряды Арии где-то вдалеке окрашивали туман в ядовито-синий. Наконец, извернувшись, Лингар нанес мощный удар лбом в морду Рекса — звук столкновения двух костяных пластин напомнил выстрел из пушки. Воспользовавшись секундным замешательством врага, Лингар оттолкнул его и, тяжело дыша, бросился вглубь станции.

Путь к залу Патриарха превратился в бесконечную галерею ужасов. Омега буквально захлебывалась кровью. Лингар бежал, и подошвы его тяжелых сапог то и дело соскальзывали с рифленого металла, ставшего зеркальным от разлитой жидкости.

Повсюду лежали тела. Он перепрыгнул через труп турианца из «Затмения» — бедняге почти полностью снесло голову биотическим броском, и его синяя кровь медленно стекала в решетку канализации, смешиваясь с грязной водой. Чуть дальше он увидел саларианца, застывшего в нелепой, изломанной позе; его тонкие пальцы всё еще сжимали бесполезный омни-инструмент. Но страшнее всего были свои. Кроганы лежали кучами, вцепившись друг другу в глотки даже после смерти. Лингар видел вспоротые животы, вырванные куски брони и лица, застывшие в гримасе бесконечного удивления — они умирали от рук братьев, которым верили. Воздух был настолько густым от испарений крови и сгоревшего пластика, что казался осязаемым, липким, оседающим на визоре склизким слоем.

Когда он наконец ворвался в зал, там царила пугающая тишина, нарушаемая лишь прерывистым хрипом. Патриарх лежал в центре, словно поверженный колосс. Его кровь — темная, почти черная в тусклом аварийном свете — растекалась огромным ореолом, в котором отражались искры от разбитого монитора.

Лингар подошел ближе, и каждый его шаг отзывался хлюпаньем. Глядя на умирающего вождя, он чувствовал, как внутри него что-то окончательно надламывается.

«Я должен это сделать», — билась в голове единственная мысль, тяжелая и холодная, как свинец. — «Я, который клялся ему в верности. Я, который считал его скалой, о которую разобьются любые штормы».

Его лапа, сжимающая подобранный пистолет, казалась чужой. Лингар смотрел на Патриарха и понимал: сейчас он не просто прекращает страдания старика. Он хоронит целую эпоху. Эпоху, где кроган был воином, а не разменной монетой в играх азари.

«Если я оставлю его здесь, Ария сделает из него чучело. Она будет показывать его своим гостям как символ своего триумфа. Он станет живым памятником нашему позору».

Эта мысль была невыносимее, чем предательство Рекса. Лингар видел в мутных глазах Патриарха мольбу — не о спасении, а о достойном финале. О праве уйти кроганом, а не домашним животным.

— Прости меня, старик, — прошептал он, и его голос утонул в гуле станции.

Он приставил ствол к голове вождя. В этот момент Лингар ненавидел весь мир: Спектров, Совет, Омегу и самого себя. Но больше всего он ненавидел ту надежду, ради которой Рекс залил этот зал кровью.

Вспышка выстрела на мгновение выхватила из темноты зазубренные края брони Патриарха и лицо Лингара, по которому катилась одинокая капля пота. Когда дым рассеялся, всё было кончено. Лингар стоял над телом, чувствуя, как его собственная душа превращается в такой же безжизненный остов, как тот сгоревший аэрокар в переулке..Лингар вцепился в края стола, и старый пластик жалобно хрустнул под его весом. Он поднял взгляд на Шепарда, и в его желтых глазах полыхнуло багровое пламя.

— Ты думаешь, Рекс сделал это ради кредитов или влияния? — Лингар сплюнул на пол, и его голос превратился в глухой, вибрирующий рокот. — Нет. Ария знала, куда бить. Она принесла ему ложь, упакованную в красивые обещания. Она принесла ему «Лекарство».

Сильмерия замерла, ее рука, потиравшая висок, безвольно опустилась. Даже Виолинт перестал дрожать, затаив дыхание.

— Она пообещала ему, что если Урднот помогут ей зачистить Омегу от старой гвардии Патриарха и установят её власть, она передаст им данные саларианских ученых, — продолжал Лингар, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал камни. — Она клялась, что у неё есть доступ к архивам, способным повернуть генофаг вспять. Рекс… он всегда был одержим будущим нашего вида. И он купился. Он поверил, что несколько сотен трупов сородичей — это малая цена за то, чтобы в кроганских кланах снова зазвучал детский плач.

Лингар горько усмехнулся, обнажая зубы. — Он предал нас не из злобы. Он предал нас ради мечты, которую Ария просто выдумала, чтобы использовать его как таран. Когда я стоял над Патриархом, тот хрипел мне в лицо правду: «Урднот решили выслужиться перед азари… они думают, что она даст им жизнь, а она дает им только рабство».

Воспоминание о побоище вспыхнуло с новой силой. Теперь Лингар видел не просто бой, а величайшую аферу в истории Омеги. Он видел, как кроганы Рекса рвали своих же, свято веря, что каждый выстрел приближает конец генофага.

— В тот момент, когда я нажал на курок, убивая Патриарха по его же просьбе, я убивал не просто вождя. Я ставил точку в нашей чести. Рекс продал нас за пустую коробку с надписью «Надежда». Ария получила станцию, Рекс получил статус её цепного пса на десятилетия, а мы… мы получили пули в спину и клеймо предателей.

Лингар снова посмотрел на Шепарда, и его взгляд был тяжелым, как гранитная плита. — Вот почему я не выношу его рожи. Он не просто наемник с другой стороны. Он — тот, кто поверил лжи азари и разрушил всё, что у нас было, ради призрака, которого никогда не существовало.Лингар стоял, тяжело опираясь на край стола, и звук его дыхания был единственным, что нарушало гул старой техники. Он поднял голову, и в его глазах, подернутых пеленой старых воспоминаний, отразился розовый закат.

— Рекс ждал, — прохрипел кроган, и его голос был полон ядовитой иронии. — Он ждал месяц, год, десятилетие. Ария кормила его завтраками, говорила о «сложностях доступа», о том, что саларианцы уничтожили архивы при отступлении. В итоге она просто развела руками: «Я не смогла раздобыть рецепт, Рекс. Слишком надежно спрятали». Она получила всё, а мой народ остался с тем же, с чем и был — с пустой надеждой и выжженной совестью. Она так и не вылечила нас. Просто использовала, как одноразовый инструмент, и выбросила в угол, когда работа была сделана.

Сильмерия замерла, ее пальцы, все еще прижатые к вискам, мелко дрожали. Она чувствовала на себе тяжелый взгляд Лингара — взгляд, в котором не было ярости, только бесконечная, вековая усталость. Кроган медленно повернул голову к азари.

— Твоя бабушка, Эсара... — Лингар произнес это имя без злобы, почти буднично, и от этого Сильмерии стало еще холоднее. — Она ведь была одной из тех, кто стоял за спиной Арии в те дни. Политические интриги Тессии удачно сплелись с амбициями молодой наемницы. Матриархи хотели видеть Омегу предсказуемой, и Эсара помогла Арии завоевать эту власть, обеспечив прикрытие по дипломатическим каналам и подкинув нужных ресурсов.

Сильмерия открыла рот, чтобы что-то возразить, но Лингар лишь качнул головой, пресекая оправдания.

— Я не виню тебя, Сильмерия. Ты не отвечаешь за грехи своей бабки, как и Виолинт не отвечает за глупость своих адмиралов. Мы все здесь — осколки того, что разбилось давным-давно. Просто знай: когда ты смотришь на Арию, ты видишь королеву Омеги. А я вижу азари, которая купила себе трон за цену жизни моего народа и на чьих руках до сих пор не просохла кровь Патриарха.

В комнате снова воцарилась тишина. Напряжение не исчезло, но оно изменило свой вкус — теперь это была не подозрительность, а общая, густая как деготь скорбь. Шепард медленно опустил руку с раненого плеча. Шрамы на его лице в гаснущем розовом свете казались глубокими трещинами на древней маске.

Он обвел взглядом своих «придурков» — искалеченного кварианца, напуганную правдой азари и крогана, чей мир рухнул два века назад. Они были бандой изгоев, преданных своими идеалами и лидерами, и в этот момент, в этом грязном номере над захламленным переулком, они были ближе друг другу, чем когда-либо.