Генерал Ордена. Глава 14. Крылья, когти и тавро

Глава 14
Крылья, когти и тавро.
.
Сон старого солдата чуток, прерывист и краток, ровно у зайца. Привычка – в кровь впитавшаяся: ничем её не вытравить. Да и надо ли?.. Конечно, иной раз желается неге предаться, тело дряблое, годами обглоданное по суставчику артритному на простынях разложить. Ага, не тут-то было. Разложишь, а после до самой вечерней зари его обратно собирай. И не факт, что в сей срок уложишься.
Генерал, привыкший к строгому распорядку Ордена, ложился поздно, вставал рано. За длинный день, это ж сколько дел и неотложных и текущих перелопатить можно. Его вечный пернатый спутник, бывало, даже ворчал. Хотя этому-то что за дело, ежели ему по чину сон вовсе не положен. Но окаянец никак не унимался, периодически устраивая деду совсем необязательную головомойку с руганью, воплями и метанием в стену частей доспеха. Чем будил, охальник, всю прислугу, денщиков и вестовых. Перебаламутит народ и успокоится. После сидит довольный сам собой, но не бездельничает: изыскивает новый повод для пакостей. Ну и бес с ним. С этим глава Ордена свыкся. Притерпелся. И теперь, наверное, случись что, по такому  кавардаку скучать станет.
Сегодняшний день начался с дежурных каверз пернатого. На стол генералу была вывалена целая гора бумаг, требующих его резолюции, подписи, печати или безоговорочного отказа. Эх, а душа рвалась к труду совсем иного толка. Может, чтобы остаток дней посвятить её, скаженной, ублажению, пришла пора отказаться от верховной власти? Что ж, над этим стоит поразмыслить.
Генерал прочёл первый документ: представление на майорский чин. Ага, кто тут у нас карьер свой строит? Он прочёл имя… Октавиус Штармер. Правнук. Вот уже и правнук до чинов приличных дослужился. Скоро в рыцари посвящать. У мальчишки… Генерал невесело усмехнулся. Для него теперь все – мальчишки. У мальчишки есть талант – завидные способности к стратегии.  Нет, покуда он правнука самолично в рыцари не посвятит, с поста генерал не уйдёт. Решено. Точка. И только он собрался обмакнуть перо в чернильницу, дабы поставить витиеватый свой росчерк, как из неё, жижу тёмную во все стороны разбрызгивая, вынырнул вот этот… гад с крыльями. Скорчил наигнуснешую рожу и пустил тонкую чернильную струю точно в генеральский прищуренный глаз.
- Сволочь!!!! – возопил оскорблённый воитель, и, схватив, что под руку попалось, а попался нож для вскрывания писем, швырнул его в пернатого наглеца. Сбил со стола чернильницу – прислуге докука, полы отмывать – и кинулся в погоню за упорхнувшим хулиганом. Тот ведь, не будь дурак, из ванны своей уже выбрался, превратился в крупного шмеля, почему-то с пивной кружкой в лапе и упорхнул, дабы избежать жесточайшей мести от рук перестарка, совершенно не понимающего безобидных шуток.
 Старый слуга, сунувший нос в начальственный кабинет, увидел, как его благодетель носится по апартаментам с дикими воплями, норовя разрубить саблей кого-то невидимого, облегчённо вздохнул:
- Всё, как всегда, слава те хоспидя. Стало быть, хороший предстоит денёк.
* * *
Многими годами позже, вспоминая события, произошедшие в клятом на все лады Канцельдорфе, Элоизий вдруг подумал, что историей этой недурно было бы поделиться с каким-нибудь писакой. Уж тот обязательно состряпал бы толсенную книженцию, или сочинил пьеску для пресыщенных театралов. Наверное, славно бы вышло. Но это позже, а тогда… Тогда было не до книжек и подмостков. Тогда было страшно.
Булат и брат Юлиан не спали две ночи к ряду. С ног сбились, проводя дознание и ни к чему не пришли. Не складывалась картинка, хоть тресни. Люди пропали. Где-то были следы. Где-то их вовсе не было. Где-то осталась кровь, а где-то – ни пятнышка. Брат Юлиан, итак здоровьем не пышущий, превратился в бледную, синюшную тень. А Барт Альвазийский, тот наоборот, ликом почернел. Лицом стал жёсток. В глазах появилось странное выражение, не то лютости, не то отчаяния. И на третий день их пребывания в деревне всё стало ещё хуже…
В церкви проходила служба. Брат Юлиан и брат Бернар не могли её пропустить. А по её завершению поговорили со священником о делах далёких от вопросов веры. Служитель церковный, человек в больших годах с роскошной окладистой бородой, уже почти полностью седой, телом разумом был не дряхл, но  ничего нового поведать о таинственной гибели людей не мог. И Юлиану казалось, что из порочного этого круга ему уже и не выбраться, но тут брат Бернар задал вопрос, который дознавателю в голову не пришёл. Сказалась усталость. Притупилось разумение. Хватка ослабла.
- Скажите, честной отче, - глядя куда-то в сторону, и, очевидно, уже имея некое смутное подозрение, начал брат Бернар, - а не произошла ли, какая перемена с кем-то из ваших прихожан?
- Какая перемена? – слегка озадачился священник. – Если вы подразумеваете, что кто-либо из чад моих духовных вдруг начал по потолкам ходить, или на незнакомых языках разговаривать, так нет того. Одержимости демонической я в Канцельдорфе не приметил. Иначе бы сразу известил епископат.
- Нет-нет… - сморщился в досаде Бернар. – Я не имел в виду столь явные проявления. Они есть следствие длительной одержимости. Но, может статься… Подчёркиваю, может статься, что враг проникший в Канцельдорф…  кхм… не столь прямолинеен.
Взгляд, брошенный священником на двух монахов, был исполнен подозрения и тревоги.
- Стало быть, братие, в демонической природе убийцы вы уже не сомневаетесь.
С тяжёлым сердцем брат Юлиан вынужден был признать, что нет – они не сомневаются.
- Что ж, - священник задумчиво опустил голову, - так вот сразу я вам не отвечу. Хотя… - Что-то изменилось в его лице. Словно тень его накрыла. Едва приметная тень некоего подозрения.
- Что!?. – в голос вопросили монахи. – О чём вы сейчас подумали?
- Кое-кто… Не знаю, поможет ли это делу…
- Говорите, - брат Бернар не обладал терпением сыщика.
- Просто она перестала ходить в церковь. И, если подумать, то незадолго до начала всех этих страшных происшествий.
- Кто!?. Кто она!? – Тут уж и брат Юлиан не сдержался.
- Нет, братие, не сейчас. Сначала я должен посетить дом моей прихожанки. Поговорить с семьёй. Обвинение в одержимости – дело страшное. А если оно будет ложным: что тогда? Пятно ляжет на всю семью и… на меня. И пятно это и через поколения не смоется. Так рисковать я не могу. Простите меня. Но обещаю, что прямо сейчас отправлюсь в тот дом, а в скором времени, ещё до обеда, расскажу вам… Расскажу, если, хоть что-то вызовет мои подозрения. Ежели – нет, то не корите меня, но имя прихожанки я оставлю в тайне. Так будет лучше для всех.
Справившись, где их можно будет найти, честной отче отпустил их с миром и поспешил навстречу своей судьбе. Его нашли поздно вечером в своём маленьком доме при церкви, распятым на стене. Рядом была прибита нижняя часть лица с пропитанной кровью бородой.
Впоследствии Элоизий так и не определил для себя, правильно ли поступил Булат, когда приказал своим людям притащить в тот дом, в ту комнату двух юнцов – его и Шального. С одной стороны, это был чудовищной силы удар по неокрепшим полудетским, а в случае со Щупом и вовсе – детским, - душам. С другой… С другой они тогда яснее ясного осознали, с каким чудовищно жестоким, безжалостным и изобретательным врагом им предстоит всю свою жизнь вести борьбу. Путь к отступлению им ещё был открыт. Выбор Булат оставил за ними.
Часом-двумя ранее.
- Эл, - между Щупом и Шальным установились почти дружеские отношения. – Эл, ты не представляешь, что это за девчонка. – Томмазо устало откинулся на аккуратно сложенные Щупом пожитки в крытой повозке отряда. – Кажется, я влюбился. Нет, правда, влюбился в первый раз в жизни.
О, это был аргумент, его не перешибёшь. Семнадцать лет от роду – это целая жизнь, как тут оспорить.
Щуп, что-то проблеял. Кажется, тогда он познал, что такое ревность. А ещё то, что о своих чувствах лучше не трепаться, даже вот с Шальным. И пусть Томмазо ему почти друг… Друг называется – девку из-под носа увёл? И плевать, что он о том ни ухом, ни рылом: догадаться же мог. О чём это он? А… Томмазо ему почти друг, но даже ему Элоизий не стал бы рассказывать о собственных чувствах. Шальному же хоть бы хны: знай себе, свистит, что твой соловей, о том, как он с Ингер до двух, или, даже трёх часов ночи на сеновале… И это на вторую ночь знакомства. Щуп подавил горький вздох. С большим трудом подавил. С неимоверным трудом. Самому Щупу остаток ночи пришлось в повозке коротать: хорошо – крытая. И попона лишняя сыскалась – не замёрз. Но всё ж таки до чего обидно.
- Знаешь, - Шальной понизил голос, - мы даже поцеловались. У меня голова кругом пошла. Ей-ей, не сбрехал. В толк не возьму от чего так. Сколько раз в бордель хаживал, когда ещё с кондотьерами по городам и весям  колобродил. Задолго до того, как в Орден попал… Это отдельная история. Потом, как-нибудь, поделюсь. Я сразу оробел. Но потом себя в руки взял – всё же взрослый мужчина, не сопляк, вроде тебя, - Шальной иронично ощерился. – Ну-ну, не полыхай глазищами. Я ведь правду сказал. Так слушай далее…
Обуянный любовным пылом, Томмазо, шнуровочку на охотничьей курточке своей зазнобы распустил. И даже блузу нижнюю с плечиков снял.
- Грудки у неё, брат… Ох и грудки. Я губами-то к бутонам потянулся, а она отворачиваться давай. Не даётся, хоть убей. Я её за это, прямо, зауважал. Не шалава какая-нибудь. Что говорить, там и спинка – залюбуешься. Только под лопаткой что-то… Я не очень хорошо рассмотрел, но…
Тут их и кликнули. А после был дом священника. И тут уж стало не до девичьих тел и похождений бывшего наёмника, умудрённого семнадцатью годами земного существования.
Блевали они с Шальным не то, что до слёз – до судорог в животах. Такое с первого разу перенести, это ж кем надо быть? Вон рядышком ещё и пара солдатиков в три погибели согнулось. Один вовсе на колени упал, мордой щетинистой в мокрый от собственной рвоты снег зарывшись. На крыльце, изваянием каменным застыл Булат. Лицом чёрен: туча грозовая от зависти побледнеет. Постоял, лбом о дверной косяк уперевшись, и, достав походную флягу, надолго присосался к её горлышку. Кадык так и заходил туда-сюда. А после тихо, но таким тоном, что не поспоришь, потребовал у Бера набить ему трубку. У кругляша от изумления, глаза, что плошки стали. Щуп в тот раз этого не приметил. Не до того было. Но позднее, когда кое-что о Булате прознал, до его щенячьих мозгов дошло, насколько тяжек был удар для несгибаемого рыцаря.
Барт Альвазийский, здоровенную солдатскую трубку вытянул, минуты на это не истратив. С грозой во взоре, глянул на скрюченное в рвотных позывах, воинство своё, страха не ведающее и зло бросил:
- Все, кто на ногах, за мной. Остальным, рыла утереть и следом. – И прочь зашагал не оборачиваясь.
Рыцарь собрал всех в большой комнате, что квартирьеры сняли для него в самом богатом доме села. Располагалась она во втором этаже, была просторна и, на удивление, светла. Хозяева, вопреки местным правилам, решили окна сделать, как окна, а не отверстия в стенке, размером с мышиную задницу.
В комнате сразу стало не протолкнуться. Народ там собрался не мелкий. Щупа и то, никто бы плюгавцем не назвал. Что уж об остальных говорить.
Рыцарь оглядел их сурово и велел Беру не столбеть:
- Садись на кровать. Да, садись ты. Не до чинов. Брат Юлиан, вы - в кресло. Брат Бернар, займите стул. Элоизий и Шальной, занять позицию на столе. Он вас выдержит. Остальным располагаться по ситуации. Окна бы приоткрыть – душно. Да нельзя. Нельзя, твою мать, - он скрипнул зубами, - чтобы местные хоть одно слово, из здесь произнесённого, уловили. Разместились? Тогда поверните уши в мою сторону. Говорить буду тихо. Повторять не стану. Внимайте.
И начал…
Начал с того, что огорошил Шального с Элоизием вопросом, чего они успели в доме священника рассмотреть. Несчастный Томмазо, даже поперхнулся от столь неуместного начальственного любопытства. Чего там рассмотришь, когда от одного вида бороды на стенке желудок прыгнул столь высоко, что едва кадык не вытеснил? Сидели они, Щуп да Шальной, на проклятущем столе и чувствовали себя, словно два мокрых воробья на жёрдочке, под взглядом рыцарским, да взорами солдатскими. Вот дела другого у служивых не было, как на бестолковых пацанов пялиться. И, даже, тот, что рядышком с ними февральский подтаявший снежок поганил, и тот глаз не отводил. Ещё и усмехался. А, может, и нет. Может, то Щупу только поблазнилось, но всё равно – скотина. Хоть бы сморгнул.
От невнятного блеяния Томмазо толку, ожидаемо, не было. Что ж, солдат из него выйдет что надо. Даже - сержант, всем сержантам сержант. А вот офицер… Это уже вопрос. Разве, что опыта нахватается. Но дознавателем, а уж тем паче – рыцарем ему никогда не бывать. Остротой глаза и умишком не вышел. Булат раздражённо махнул рукой, заставляя Шального умолкнуть.
- Ну, а ты… - он так и вперил свои страшные буркала в Щупа. До сердца проник, ровно твой стилет. Ух, аж холодом всё нутро пробрало.
Элоизий кашлянул, горло прочищая и начал неуверенно:
- Там, на стене… - он вдруг вспомнил распятого и его снова замутило. Пришлось брать себя в руки, дабы лицом в грязь, при всех не навернуться. С великим трудом, но Щупу сия процедура удалась. Голос, правда, подрагивал, но хоть на фальцет не срывался. – Там следы от когтей… Когти не как у глоппи или там у другого какого пернатого. Когти как… Как у зверя, но… Будто не на лапах они, а… а на руках.
- Как понял? – интерес Булата не был поддельным.
- Внизу… У самых ног святого отче смазанный отпечаток здоровенной ладони.
- Хм… хорошо. Ещё, что-нибудь приметил?
- На потолке…
- Что на потолке?.. – Это уже Бер не сдержался. – Ишь, на потолке… Я, уж на что желудком крепок, а и то ничего такого…
- Бер, заткнись, - в голосе Альвазийского зазвенела сталь, и кругляш послушно прикусил язык. – Продолжай, - он снова обернулся к Элоизию.
И тот осмелел:
- На потолке остались следы крыльев. Крылья жёсткие с когтями. Иначе, как бы они доски оцарапали. И это значит… - тут Щуп замялся. – Это значит, что либо зверь крылатый и с руками, о каких я и не слыхивал и святые отцы нам про таких ещё на занятиях по демонологии не рассказывали, либо…
- Ну-ну, смелее, - приободрил мальчишку рыцарь.
- Либо их двое, - выпалил Щуп и, густо покраснев, потупился от смущения.
В комнате повисла напряжённая, как перетянутая струна, тишина. Вопреки ожиданиям, никто Элоизия на смех не поднял. Люди стояли, сидели и молчали. Кто изумлённый – надо же, молокосос, увидел и понял гораздо больше, чем они, годами службы Ордену битые, матёрые – кто задумавшись. Глубоко задумавшись. Среди последних, был и Барт Альвазийский. Но его размышления длились не долго. Умом он был скор.
- Что ж, братья мои, - Ого! Братья, значит. Вона, как дело извернулось. – Малец наш зело не глуп и глазаст. И мозгой не слаб. Многое подметил. Не всё, но что взять с сопляка. Однако… - он замолчал и на его резко очерченных скулах заиграли желваки. – Их, зверей этих демонических, в том доме было действительно двое… Могло быть и больше. Но в то же время… кхм… зверь один. Позже поймёте. А сейчас… Брат Юлиан, перескажите всем нам беседу со священником. Да не суть самую, а в мельчайших подробностях.
Брата Юлиана дважды просить не нужно было. Приступил он к пересказу обстоятельно, то и дело поглядывая на Бернара: верно ли всё излагает. Тот молча кивал, мол, всё точно, без пропусков.
Рыцарь слушал молча. Лишь в одном месте он попросил уточнить детали:
- Как, говоришь, он сказал? Наведается в семью прихожанки?
- Именно.
- Стало быть, она не замужем. Иначе бы он выразился по-иному. «Схожу к мужу прихожанки…» или ещё как-то в том же духе. Так-так-так… не замужем. Хм…
Брат Юлиан согласно кивнул:
- Я тоже думаю. Либо это старая дева, живущая в семье брата или сестры, либо… В это верить не хочется, но…
- Либо девица… - рубанул Альвазийский. - Круг сужается. Надо бы нам переговорить с кем-то, кто в местную церковь ходит постоянно и долгое время. У таких глаз намётан. Они подобное не пропустят. Девица!.. Убереги господь. Так, господа, мы с братом Юлианом идём местную власть тормошить, а вам… Вам, пока, заниматься делами службы и внимания не ослаблять. Вы, - он ткнул пальцем в сторону двух нахохлившихся щеглов, - свободны до завтра. Хватит с вас приключений. – И Барт распустил солдат.
Выбравшись из душной комнаты на свежий, почти весенний воздух, Щуп приложил к разгорячённому лбу горсть снега. Хорошо-то как. Вот только одно… Это самое «одно» грызло Элоизия изнутри с той секунды, как услыхал он про девицу. Казалось бы с чего?.. Ну, девица, ну и что? Девиц в Канцельдорфе под сотню, а то и более. Но… Элоизий кусал губы, о чём-то сосредоточенно думая.
- Ты чего такой смурной? – Шальной уже и думать забыл о том, что видел в доме священника. Хорошо ему, ни о чём голова не болит. Истинный солдат – решительно непрошибаемый никакими невзгодами.
- Хрен его знает, - честно ответил Щуп. – Беспокоит что-то…
- Монстры, поди, - хохотнул Томмазо. – Та ты в башку не бери. Булат с Юлианом эту монстру сыщут. А уж мы-то не подкачаем, возьмём её в оборот, будь уверен.
- Монстру, говоришь… А коли это девка будет?
-  Ну, так и что? Девки забоялся? Да, с девкой-то я и один справлюсь.
- Справишься… - задумчиво произнёс Щуп. Взгляд его затуманился. Стал рассеянным. – А что ты там увидел?..
- Где? – не понял Томмазо.
- На спине у твоей зазнобы?
- У Ингер, что ли?.. Что, и тебя зацепила, - глупо ощерился Шальной. – Не мудрено. Девка – огонь.
Элоизий раздражённо поморщился:
- Не о том спрашиваю…
- Ладно, не злись. Увидел? Что я увидел… Чёрт его знает, вроде родимого пятна. Небольшого такого, но занимательного. На чью-то морду похоже… Ага, на морду и с клыком. Эй, с тобой что? Ты белее снега стал. Смотри, не свались на дорогу. Я тебя до конюшни не потащу…
Щуп его не слышал. Морда с клыком!.. О, господи, только не это. Только не это, господи. Но, сколь к Небесам не взывай, а осознание очевидного уже из башки никаким колом не вышибить. Тавро! Шальной, пусть мельком, пусть не точно, пусть в подробностях и не разобрал, но видел он именно тавро. То самое, каким был клеймён здоровенный глоппи, что собирался сожрать Щупа на дороге, ведущей к монастырю Ордена.