Очерк о пришибленном пророке

Жил-был в нашем просвещённом, но грешном веке один пиит, чьё чело вечно бороздили думы о судьбах народных. Стоило солнцу взойти, как он уже сокрушался: мол, свет нынче не тот, и лучи падают под неправильным углом, предвещая неминуемый крах.

Всякий раз, когда общество на выборах избирало путь, этот муж замирал на перепутье. Он громогласно объявлял, что дорога эта ведёт в болото, хотя сам не сделал и шага, чтобы проверить почву под ногами. Его страсть к сомнениям была патологической и сильнее жажды жизни.

Правители для него были исключительно людоедами. Стоило Верховному издать указ о мощении улиц, как пиит видел в этом коварный план по истреблению подошв честных граждан. В каждом чиновнике ему чудился палач в красной рубахе, а в каждом законе — кандалы.

К соотечественникам он питал нескрываемое презрение. «Дураки!» — цедил он сквозь зубы, глядя, как мужики весело празднуют масленицу. Ему казалось, что народ радуется по ошибке, не осознавая всей глубины своего трагического положения.

Сам же он, этот шайтан от литературы, мнил себя единственным обладателем истины. В его каморке, заваленной черновиками, хранились рецепты спасения мира, которые, впрочем, никто не просил и не собирался исполнять.

Когда его звали к делу, он брезгливо морщился. Писать о красоте дам или о доблести воинов было ниже его достоинства. Он предпочитал рифмовать «кровь» и «бровь» исключительно в контексте государственных потрясений и всеобщего упадка.

Друзей у него не водилось, ибо кто вытерпит вечные попрёки? Стоило приятелю похвалить погоду, как наш пиит тут же находил в облаке очертания тирана и начинал предрекать грозу, которая смоет всё живое.

Его стихи были подобны горькой полыни. Читать их было трудно, а понимать — ещё труднее, ибо смысл тонул в бесконечных жалобах к модератору на несправедливость мироздания. Он упивался своим одиночеством, возводя его в ранг святости.

Интересно, что при всей своей ненависти к «людоедам», он не брезговал обедать в ресторациях, кои содержались на те самые деньги, что крутились в презираемом им государстве. Аппетит у него был отменный, несмотря на душевные терзания. Жрал за троих, подлец.

В конце концов, он стал живым памятником собственному занудству. Прохожие обходили его стороной, боясь попасть под ливень его обличений. А он всё стоял, воздев палец к небу, ожидая, когда же мир наконец рухнет, чтобы он мог сказать: «Я же предупреждал!».

Так и коротал он дни, запертый в клетке собственного высокомерия. Истина, которую он так ревностно охранял, оказалась никому не нужной пылью, ибо в ней не было ни капли любви, ни грана сострадания к ближнему.

Мораль сей басни проста: можно бесконечно искать соринки в чужих глазах и проклинать дороги, но если в твоём сердце лишь желчь, то и самый райский сад покажется тебе выгребной ямой.